Гетц может играть в любой тональности, и его лиричные мелодические импровизации, во многом инспирированные Лестером Янгом, весьма индивидуальны и достаточно неотразимы, чтобы привлечь и удержать внимание почти любой аудитории. В звуках Гетца присутствует томительная меланхолия, внутренняя грусть. «Конечно, в этом слышится грусть, у меня было много грустного в жизни», — говорит Гетц, и это было подобно более глубокой меланхолии в музыке Колтрэйна.
Грусть Стэна была, как он сказал, его собственной, выпавшей на его долю и ни на чью другую. Меланхолия Колтрэйна, однако, имела более универсальную природу, происходя не столько из его личного опыта, сколько из-за страданий и печали других людей, которых он видел за годы странствий. Постоянно находясь в поиске музыкального совершенства, исполненный сострадания к человечеству, он по форме сознания приближался к проповеднику. Но не уничижительно и не назидательно — он старался сделать жизнь других людей более значительной с помощью своей музыки. И те, кто чутко вслушивался в Колтрэйна, могли ясно почувствовать убедительную напряженность и личную миссию его музыки; он «говорил» голосом саксофона, и его звучание в совершенстве выражало то, что музыканты называют «плачем» проповедника, мистика или пророка.
— Я хочу быть силой добра, — часто говорил Колтрэйн.
Он, в частности, положительно повлиял на Стэна Гетца, как и на многих других; оба саксофониста часто выступали в одной программе в таких клубах, как «Джаз Галлери». Подобно Сонни Роллинсу, который до тех пор, пока Трэйн не воцарился на сцене, был воплощением негритянского саксофона, Гетц был первым среди белых и занимал первые места в большинстве конкурсов и списков популярности. Он был мастером на все руки: мог вопить в быстрых темах и рапсодировать в балладах, не тормозя ритма до полного угасания.
Стэн Гетц:
«Обычно я выступал в конце программы, потому что был определившейся звездой, но настроение толпы было во многом подчинено Колтрэйну. Я приходил пораньше и слушая полностью выступление Джона, и он так великолепно играл в своем стиле, что подстегивал меня играть сбою программу как можно лучше. Здесь, разумеется, не было никакого «каттинг контеста» — состязания на выносливость, — хотя некотором критикам могло показаться именно так. Мне по-настоящему нравилось, что публика чувствовала нас обоих, — двух тенористов различных стилей, ибо в музыке прежде всего я ценю умение выразить что-либо по-своему и выразить то, к чему стоит прислушаться».
Что касается бюллетеней и конкурсов того времени, то они представляют определенный интерес, особенно списки «Плэйбоя», которые свидетельствуют о необычайной популярности Стэна Гетца: с 1957 года он занимал сразу два первых места на тенор-саксофоне.
В 1962 году в списках Джон Колтрэйн стал вторым, словно по иронии заняв место первого гиганта тенорового саксофона Колмана Хокинса.
В 1960 году Джон возглавил бюллетень «Даун Бита» в разделе тенор-саксофона, общий список популярности, а также специальный конкурс Международной Критики. В этом последнем, помимо тенора, ему были присуждены первые места в категориях «комбо» и «разные инструменты» (сопрано).
Кроме того, он завоевал любовь женщины, имени которой — по ее просьбе — мы не называем. Объяснений не было, только обстоятельства, и Нэйма ничего не могла с ними поделать. Именно Джон, а не она, оказался переменчивым, неугомонным, имущим. Несмотря на кажущуюся устойчивость и надежность его южного воспитания, существовала побудительная сила, которой он не мог управлять; его жизнь словно была вечной просьбой, с которой он не раз обращался к Стиву Кюну, как, впрочем, и к многим другим:
— Расскажи мне что-нибудь новое.
В данном случае чем-то «новым» в жизни Колтрэйна стала белая женщина, приехавшая в Нью-Йорк в 50-х годах. Она работала секретарем и постоянно вращалась среди музыки и музыкантов, к которым чувствовала искреннюю привязанность. Назовем ее Леди Трэйн.
Она встретилась с Джоном благодаря Сонни Роллинсу, но человеком, который помог ей услышать и полюбить его музыку, был Бенни Голсон. А затем — уже по собственной инициативе — она полюбила и самого Колтрэйна.
Колтрэйну нравились именно такие женщины: высокие, стройные, с приятный лицом и мягким характером. В сущности, и внешне, и внутренне они были похожи.
Она вела дневник все те годы, которые провела с Джоном, так она всегда называла его — Джон.
Я проснулась рано утром и поехала в Бруклин поучиться стряпать пирог из сладкого картофеля у «Мамы Грэйси». Затем зашла в «Джаз Галлери». Джон только что закончил тур, я подошла к нему и сказала: «Я принесла тебе подарок». Он удивился: — Ты? — Я! — Он попробовал пирог. Я прижалась к нему, облизала его пальцы и сказала: «Давай иногда разговаривать».
31.05.60. В «Джаз Галлери» с подругой. У нас не было возможности поговорить в клубе и Джон отвез меня домой. Он нежно поцеловал меня и сказал, что позвонят. Легла спать в 5.15 утра.
Джон позвонил около 8:15 утра и спросил: «Можно тебя увидеть сейчас же?» Я ответила: «Да».
