Однажды вечером Косби пришел сюда раньше обычного. Ритм-группа Колтрэйна была на сцене, но лидера еще не было. Он почувствовал момент, а желание позабавиться его никогда не покидало. Билл кивнул Элейну, улыбнулся остальным музыкантам и сказал: «Как вы думаете, не попробовать ли пока заменить Трэйна?»
Все согласились, и комик поднялся на сцену. Пи Ви Маркетт, миниатюрный конферансье, обладавший, однако, столь сальным и пронзительным хриплым фальцетом, что, казалось, может проломить стены «Брилл Билдинга», проверещал в микрофон:
— А теперь, леди и джентльмены… «Бёрдлэнд», джазовый уголок мира… с гордостью представляет… квартет Билла Косби!
Косби начал с «Out of This World». У него была поза Колтрэйна, его саунд, он вышел вперед, держа руки перед собой, словно в них был саксофон, пальцы бегали по воображаемым кнопкам, глаза закрыты, а зубы смыкались на мнимом мундштуке, в то время как голос издавал звуки, воспроизводя тончайшие нюансы музыки Колтрэйна.
Прошло две минуты.
Косби изгибался и пригибался к сцене, его экспрессия перешла в экстатическое подобие экспрессии Колтрэйна. Аудитория была с ним.
Прошло еще две минута.
И вот, когда Косби достиг величественно-буйной кульминации, из-за сцены возник… звук тенорового саксофона в совершеннейшем унисоне со звуками Косби.
Комик остановился, застыв, словно кадр, выхваченный из фильма, одновременно замер и саксофон, который только что звучал. Тогда он продолжил — с того места, где остановился, — саксофон тоже начал играть вместе с ним, нота в ноту.
И Колтрэйн, словно имитируя хорошо известный ритуал появления Сонни Роллинса, вышел на сцену, продолжая играть, и его реальное звучание полностью совпадало с имитацией этого звучания Биллом Косби. Джон подошел вплотную к комику, и они продолжали свой дуэт, а публика, словно очарованная раздвоением Трэйна, разразилась продолжительными аплодисментами.
В 1962 году ансамбль Колтрэйна вновь отправился в Европу. На этот раз вместе с Джоном отправилась и Нэйма. Хотя это было ее первое заморское путешествие, у мужа не хватало времени взглянуть на нее: репетиции, выступления, занятия и интервью. Впрочем, большую часть времени она была неподалеку или рядом и удовольствовалась этим.
Но что ее не удовлетворяло — это все нарастающее чувство отдаленности друг от друга.
Ей не казалось, что Джон говорил или делал что-то не так, как раньше. Все было как прежде, но по каким-то необъяснимым и неуловимым признакам она чувствовала, что былая теплота и близость постепенно исчезали. Она спросила его об этом: не из-за двух ли выкидышей в 1957 и 1961 годах он все больше стал отдаляться от нее? Или что-то другое, что могло ему не понравиться?
— Нет, не в этом дело, — ответил он, явно избегая разговора по существу, но по-прежнему — словно Монк научил его этому больше, чем музыке — отдалялся от нее столь же неуклонно; а она нервничала и кусала себе ногти.
Когда они возвратились в Нью-Йорк, он исчез почти на весь день и вернулся только к ужину — в новом «Крайслер-фургоне» — и повез Нэйму и Тони в индийский ресторан. Его увлечение восточной кухней все возрастало по мере того, как он входил в эту музыку и осваивался с ней благодаря переписке с Рави Шанкаром.
И все-таки он был далек от нее. И если Джон исполнял блюз, то Нэйма переживала его.
В 1959 году некий торговец полотном сошел с грузового судна в Буэнос-Айресе и вручил своему другу Леонардо Барбиери пакет, содержащий в числе прочих записей «Round About Midnight» Майлса Дэвиса и «Soultrane» Джона Колтрэйна. Барбиери в это время брал частные уроки на саксофоне и возглавлял альтовую группу в оркестре Лало Шифрина.
Когда торговец в следующий раз встретил своего друга, Леонардо называл себя Гато и свободно играл на теноре. На этот раз Гато получил запись «Giant Steps», а когда он ее прослушал, то снова вернулся на альт, ибо пришел к выводу, что на теноре ему еще надо много учиться.
Вскоре он покинул Аргентину и переселился в Европу. Но прежде чем осуществить столь радикальные перемены, он отправил Колтрэйну через своего друга — торговца полотном — подарок, выражая таким образом свое восхищение музыкой Трэйна и благодарность за уроки, полученные от него.
Это был футляр для тенорового саксофона ручной работы, из зеленой кожи, с шелковой подкладкой внутри и золоченой надписью «Трэйн» снаружи.
Колтрэйн получил футляр, но не знал даже, кого благодарить за такой подарок, потому что вместо фамилии Гато написал только: «От друга из Буэнос-Айреса».
В следующем году Гато со своей женой переехали в Рим.
Когда они узнали о предстоящем концерте Джона в Милане, то приехали послушать его. После концерта они пошли за сцену, чтобы познакомиться и здесь в углу артистической уборной увидели футляр, который посылали ему в подарок.
— О, вы из Аргентины?! — воскликнул Колтрэйн, когда они представились. Затем он показал на футляр и пояснил:
— Некто из Аргентины прислал мне этот подарок, и он мне очень нравится.
Когда Барбиери признался, что некто — это он сам, Колтрэйн поблагодарил и сказал:
— Прекрасная вещь!
