Он был грустным и безжизненным, и если бы не эти нотки грусти, практически незаметные, неуловимые, то можно было бы охарактеризовать его только одним словом — безэмоциональный. И это уже был бы не голос Альбуса просто потому, что его голос не смог бы звучать так. Никогда не смог бы. И не было ничего удивительного в том, что сейчас он чудился ему всё чётче и чётче — страшно было слышать подобное, и Гарри надеялся, что ему никогда и не придётся.
Эти размышления нисколько не помешали почти привычной реакции — рука сама собой, словно обрела собственную жизнь, потянулась к палочке, и уже в следующее мгновение с губ сорвались тихие, но уверенные слова: «Экспекто Патронум». Не возникало мыслей ни о том, откуда здесь, в Годриковой Впадине, в доме Ала, мог появиться дементор, ни о том, почему он так практически спокойно и хладнокровно от него избавлялся. Возможно, где-то глубоко в сознании всё же таилось понимание, что настоящего дементора здесь чисто теоретически, да и практически тоже быть не могло, а возможно сейчас все его мысли были заняты злостью, разочарованием и досадой, всё ещё обуревавшими его после разговора с Дамблдором и Гриндевальдом.
Всё, что произошло дальше, смешалось в неком безумном круговороте движений, фраз и звуков. Серебристо-белый олень, вырвавшись из кончика палочки и едва коснувшись копытами пола, моментально устремил взор на тёмную фигуру, пристроившуюся в дальнем углу, и беззвучно, но быстро помчался прямиком на дементора. В этот же момент позади послышалось едва различимое, но всё-таки слышимое «Чёрт бы всё это побрал!» Если бы у Гарри остались силы, он непременно усмехнулся бы, поскольку большего удивлений в голосе Гриндевальда он ещё не слышал ни разу до этого и навряд ли услышит в ближайшем обозримом будущем. Проследив за тем, как под натиском мощных ветвистых рогов дементор… нет, пародия на дементора путалась в изодранных полах собственного плаща, как гниющая рука, покрытая струпьями, лихорадочно хваталась за стену, пытаясь сохранить равновесие, как фигура в чёрном всё же споткнулась и упала, обратясь в нечто бесформенное и не поддававшееся никакому описанию, он обернулся и взглянул на Альбуса и Геллерта. Хмуро, исподлобья. И едва сдерживая рвавшиеся наружу обиду и негодование. Какого чёрта им надо было? Чего они хотели? Зачем? Особенно сейчас — сейчас, когда уже всё было решено и выяснено. Почувствовав едва ощутимое, но почему-то тёплое прикосновение к руке, Гарри дёрнулся, но, увидев патронуса, льстиво льнущего к нему в надежде успокоить и утешить, мимолётно улыбнулся. Радовало, что в этом мире был хоть кто-то, кто был с ним всегда и везде и кто никогда и ни за что не предаст. Даже если это был лишь мерцающий плод приятного воспоминания.
— Гарри, — голос Ала звучал удивлённо и как-то полузадушено. — Он великолепный.
Поттер резко повернул голову, отчего олень вздрогнул и нервно переступил с ноги на ногу.
— Можно… — Альбус протянул руку. — Можно потрогать?
Гарри озадаченно нахмурился. Дамблдор хотел всё исправить, догадался он, да, определённо, так оно и было. Но уже было слишком поздно даже для попытки. И всё же… противостоять этому взгляду, удивительно ясному, такому невинному, полному невыразимой грусти и чего-то ещё, непонятного, прежде не встречаемого, было невозможно. Или просто Поттер был таким мягкотелым и бесхарактерным. Но, скорее всего, и тому, и другому было место. Да и ничего же плохого не случится, если Дамблдор дотронется до патронуса, верно? Спустя ещё несколько секунд колебаний Гарри кивнул.
Ал сделал осторожный шаг вперёд, и ещё один, и ещё. Как будто спокойствием и тихой уверенностью собирался приручить дикого зверя, которым, вполне вероятно, мог оказаться и не олень. Гриндевальд же стоял на месте, практически безучастно наблюдая за происходившим, но взгляд, который он бросил на Альбуса, когда тот шагнул с протянутой рукой к патронусу, напускная расслабленность и скрещенные в знак безразличия на груди руки — всё это было таким нетипичным для него, что полностью выдавало с головой.
А олень, этот серебристо-белый предатель, тем временем как-то уж слишком быстро променял свою нежность к хозяину на тёплую ладонь незнакомца, лишь пару мгновений несмело осматривая Дамблдора с ног до головы. Детская обида затопила Гарри, но не от осознания того, что его так легко предали, а из-за желания самому оказаться на месте патронуса. Он хотел, действительно хотел, чтобы рука Ала с такой нежностью ворошила его волосы, чтобы сам Дамблдор так восхищённо улыбался ему, чтобы всё это разрешилось само собой и встало на свои места. Он невесело усмехнулся. На свои места, да. С каких пор его место — под ласковой ладонью Альбуса и, следовательно, рядом с Геллертом? И всё же, это было так, и он знал это, как знал то, о чём обычно не говорили, — что солнце вставало на востоке, после лета приходила осень, а цвет волос у Гриндевальда был натуральным.
