Гриндевальд с интересом наблюдал за его тщетными попытками; лёгкая улыбка тронула его губы. Дождавшись, пока Гарри утихнет, он спокойно, но всё-таки с узнаваемой долей иронии в голосе спросил:
— Успокоился? Я рад, что мы достигли компромисса…
— Сам заткнись, ты, циничный, эгоистичный, жестокий, самовлюблённый…
Нахально ухмыльнувшись, Геллерт прервал его, повышая голос:
— Ещё какие-нибудь прилагательные? Понимаешь ли, времени не так много, чтобы тратить его на это.
— …безжалостный, бесчеловечный, бездушный…
Гарри набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить свой, казалось бы, бесконечный ряд описательных для Гриндевальда, но не успел издать ни звука. В то самое мгновение, как он замолчал, Геллерт жёстко его поцеловал, кусая губы и продолжая заламывать руки. Он подчинял Поттера себе, ломал его силу воли, его желание сопротивляться, его гордость, и в то же время это был отличный способ заставить Гарри замолчать. Впрочем, ничего нового, всё было как всегда.
Гарри всё ещё сопротивлялся, но Гриндевальд был слишком настойчив и слишком крепко прижимал его к себе. Поначалу он, упираясь в грудь Геллерта руками, пытался его оттолкнуть — или делал вид, что пытается, — но потом, окончательно сдавшись и застонав в его губы, прогнулся в спине, повинуясь горячим ладоням. Скользнув руками под его футболку, Геллерт, царапая кожу, провёл по позвоночнику, с пытливостью художника обводя каждый позвонок. От каждого нового прикосновения по телу Гарри пробегала волна дрожи и лёгкого возбуждения.
Поцелуями Геллерт спускался всё ниже и ниже, перейдя сначала на шею, затем — на ключицы и плечи, его губы обжигали, плавили кожу и нервные окончания под ней. Гарри уже не понимал, что происходит, его голова шла кругом, и мысли путались и слишком быстро сменяли одна другую. Всё, в чём он был твёрдо уверен, — это существование, своё и Гриндевальда.
Геллерт был донельзя возбуждён. В первые минуты всё это казалось игрой, потом упрямство Эванса начало его раздражать, а теперь… Эванс был слишком податлив, слишком послушен, слишком нежен и твёрд одновременно, и это будоражило кровь и ударяло в голову, словно алкоголь, если бы алкоголь был в силах его опьянить. Зарычав, он приподнял Гарри и посадил его на стол. Оторвавшись наконец от его тела, Геллерт нетерпеливо стянул с него футболку и отступил на шаг назад. Он был заворожён, наблюдая за тем, как тяжело дышал Гарри, как раскраснелись его щёки и сияли глаза.
Геллерт целовал жадно, его пальцы, обретя собственную волю, обводили натренированные мышцы груди и живота, очерчивали бока и поясницу. Ему нравилось, как часто билось сердце Гарри, как часто и с трудом он дышал, как выгибался навстречу ему, послушно откликаясь на каждое новое прикосновение. Геллерт был в восторге от этой чувствительности. Он был ею одержим.
Грубо прижав Гарри к себе — Геллерт чувствовал его бешеное сердцебиение и то, как горит его кожа, — отчего тот протестующе застонал, но тем не менее сам прильнул к груди Гриндевальда, он развернулся и, почти не глядя, уверенным шагом направился в гостиную, увлекая Поттера за собой.
Он знал этот дом наизусть и мог обойти его с закрытыми глазами, с изяществом танцора огибая стеклянные кофейные столики, вазы с цветами и подставки для зонтов, — детство, проведённое здесь в бесконечных играх, и ночи скитаний, когда эхо шагов отдавалось от стен, давали о себе знать. Двенадцать шагов от стола до порога кухни, семь — от кухни до гостиной, девятнадцать — от арочного проёма до дивана. Всё точно, словно по линейке. Его маленький экстаз перфекциониста.
Весь путь Гарри впивался ногтями в его шею и не разрывал поцелуя, хотя и чувствовал себя неловко. В голове пульсировал противный внутренний голосок, пищавший и улюлюкавший что-то похабное, и ко всему этому добавлялись назойливые мысли и опасения, что он непременно запутается в собственных ногах, запнётся, утянет Геллерта за собой на пол, и будет очень… больно, вероятно. И до безумия глупо. И смешно. Или нет.
Когда Геллерт опрокинул его на диван, Гарри почти вздохнул от облегчения, но Гриндевальд тут же навис над ним, снова целуя и заставляя забыть обо всём. Он был тяжёлым, но тяжесть его тела была приятна, а его близость, когда кожа соприкасалась с кожей и даже клетки тела, казалось, сливались воедино, возбуждала всё сильнее. Гриндевальд, руки которого медленно скользили по всему его телу, в какой-то момент проворно расстегнул джинсы и скользнул пальцами внутрь, поглаживая кожу под поясом. Гарри шумно выдохнул и часто задышал. Тело сразу же откликнулось на столь интимные прикосновения, возбуждение стало практически болезненным, он готов был кончить от любого неосторожного, но умелого прикосновения, но понимал, что ещё слишком рано.
Усилием воли более или менее приведя мысли в порядок, он упёрся ладонями в грудь Гриндевальда и сбивчиво зашептал:
— Подожди, Геллерт. Подожди…
Точёные брови Гриндевальда сошлись на переносице, он хотел уже было сказать что-то резкое и колкое, но Гарри продолжил:
— Не так.
