Но Гарри слишком сильно привык к кафе, к Лидии, к меланхоличной работе, привык наблюдать за разношёрстной толпой посетителей. Он даже к мистеру Гэмптону привык, несмотря на довольно редкие вылазки последнего из собственного кабинета. Более того, что-то тянуло его туда, в это маленькое здание, обвитое плющом, и после занятий в Академии, вечерами, когда на улице с трудом можно было встретить одиноко бредущего человека, он аппарировал туда, не обращая внимания на тянущую боль во всём теле, пару-тройку новых синяков и гудящую голову. Там Лидия кормила его — Гриндевальд готовить не умел (ну, или просто притворялся, что не умел), а самому Гарри посреди ночи было совсем не до этого. Больше в их доме, кроме кота, никого не было, но то, что он мог приготовить нечто существеннее мёртвой мышки или синицы, было сомнительно, — и они просто молчали вместе, как обычно, будто ничего и не изменилось. Иногда он рассказывал об Академии, о письмах Альбуса, об их совместном с Геллертом существовании. Ещё реже Лидия делилась с ним эпизодами из собственной жизни. Зачастую то были непонятные и путаные рассуждения, суть которых Поттер очень быстро терял, или восторженные — восторженные в том смысле, в каком это определение вообще могло подходить Лидии, — рассказы о Марке. Его самого Гарри не видел с того самого разговора, когда ему почти удалось прижать Марка к стене и когда тот с присущей ему изворотливостью, вежливостью и обольстительностью сумел ускользнуть. Ситуация с Марком, смутные ощущения, которые Гарри испытывал, находясь в одном помещении с ним, еле уловимое и постоянно ускользающее чувство дежавю не давали ему покоя, а бесчисленные странные знаки, постоянно сопровождавшие коллекционера, начиная розами профессора Райне и заканчивая инициалами «Г. Дж. П.» из кофейной гущи на дне его чашки, лишь добавляли скребущее ощущение чего-то… чего-то.
С Геллертом всё было сложно (как будто с ним могло быть иначе), но отчего-то комфортно. Хотелось верить, что они наконец-то достигли взаимопонимания и согласия, но Гарри знал: дело банально в том, что они редко видятся — Гарри отправлялся в Аврорат, а Геллерт, наоборот, ложился спать. Да, они вместе завтракали, и Геллерт непременно ждал его по вечерам, сидя у камина с каким-нибудь огромным фолиантом в руках и лениво поглаживая кота, но это едва ли можно было назвать близостью. Не так редко на столике рядом с креслом можно было заметить бокал с остатками вина на дне и остывший ужин, наверняка приготовленный Батильдой. Ночами они препирались, что-то обсуждали, а когда было нечего, просто молчали, и это молчание было на удивление уютным. Единственное, о чём они ни разу не говорили с той самой ночи в доме Гонтов, — Дары Смерти.
Гарри не хотел думать о существовании каких-то смертельно могущественных древних вещиц, и уж тем более он не хотел думать о том, что одна из них была у Гриндевальда, а другая у него самого. Всё это казалось бредом, но чем больше он об этом думал, тем больше фактов сходилось и тем больше это было похоже на правду. Но Дары Смерти, мифические или реальные, были наименьшей из его проблем, занимая своё место после хоркруксов Волдеморта, того, что с ними делать, возвращения в своё время, Академии Авроров, Гриндевальда и так и не бывшего дома с конца августа Альбуса.
