Ленивая нега и тепло затопили всё существо Гарри. Глубоко вздохнув, он устало улёгся на грудь Гриндевальда, уткнувшись носом ему в шею, мимолётно заметив, прежде чем провалиться в полудрёму, что снаружи только-только занимался удивительно красивый рассвет, переливавшийся всеми оттенками голубого, жёлтого и розового. День обещал быть лучшим за последние несколько недель. По крайней мере хорошим.
Геллерт, растянувшись во весь рост на диване, лениво поглаживал спину уснувшего Гарри. Умиротворение заставляло его чувствовать себя легко и непринуждённо, хотелось насвистывать какую-нибудь мелодию, но это было совсем не в его духе. А вот что-нибудь нарисовать — вполне. Довольно улыбнувшись и втянув тонкий, едва уловимый аромат кожи Эванса, он мечтательно прикрыл глаза. Взошедшее солнце слепило и грело — вероятно, даря последнее тепло в этом году. Этот год… он был странным. Чего только не произошло за такой короткий эпизод жизни. Ссоры, примирения, Эванс, новые эмоции, новая жизнь…
Краем уха Геллерт уловил тихий щелчок открывающейся двери, душераздирающий скрип и оглушающий грохот. Беззвучно рассмеявшись и поцеловав в висок шумно выдохнувшего во сне Гарри, он натянул на них плед и замер в ожидании. Он так долго ждал этого момента, что, казалось бы, эти секунды и двадцать шесть шагов должны были казаться сущим пустяком, но время тянулось бесконечно. Двадцать шагов — и всё тело от нетерпения начало зудеть. Пятнадцать — и ему пришлось впиться ногтями в собственную ладонь, чтобы успокоить стадо разбушевавшихся где-то в районе желудка оленей. Десять — и он сам готов был кинуться в холл. Пять — и кое-как ему всё-таки удалось восстановить сбившееся дыхание. Он проклинал себя за то, что ведёт себя как влюблённый мальчишка. Впрочем, отчасти это так и было — он был влюблён.
Четыре, три. Геллерт прикрыл глаза, уверяя себя, что теперь всё будет лучше.
Два. Прищурившись, он смотрел на дверной проём.
Один. Мгновение — и в проёме появляется такая долгожданная фигура.
Присев и поставив на пол чемодан, Ал выпрямился и, скрестив руки на груди, прислонился к дверному проёму. Он улыбался, и Геллерт поймал себя на том, что усмехается ему в ответ, жадно разглядывая и вспоминая каждую черту его лица, начиная со взгляда и заканчивая очаровательными ямочками на щеках.
— А вы времени зря не теряли, — весело проговорил Дамблдор, подходя к ним. Тыльной стороной ладони погладив по щеке Гарри, он склонился к Геллерту и поцеловал его в уголок губ, после чего, выпрямившись, с нежностью в голосе проворковал: — Мои мальчики.
Гарри звонко рассмеялся. Шутка, конечно, была смешной, но не настолько, чтобы от смеха сводило живот. Он был просто до безумия рад видеть Альбуса после столь долгой разлуки, сидеть с ним рядом, прикасаться к нему и слышать звук его родного голоса, его смех, дыхание. Он сидел, подперев подбородок локтями и покачивая ногой, словно ребёнок, для которого Рождество наступило на полгода раньше.
Ал рассказывал истории, эмоции на его лице сменяли одна другую, он взмахивал руками от переизбытка эмоций и то и дело смеялся, с трудом успокаивая себя, чтобы продолжить рассказ. Он не замолкал, и это было чудесно: слишком долго в этом доме царила тишина. Он говорил обо всём на свете: о молодом, но сварливом преподавателе, которого никто не любил, о скучных лекциях по философии, огромных библиотеках, в которых можно потеряться, великолепном замке (не таком великолепном, как Хогвартс, конечно, но всё-таки) и волшебных садах и лужайках. Не обошлось и без рассказов о новых приятелях Ала, которых — кто бы удивлялся, зная его чрезмерное дружелюбие! — было немало, о совместных попойках, вечеринках и весёлых ночах. В целом, Алу нравился Оксфорд и студенческая жизнь, и Гарри был рад за него и всё такое, но как же чертовски сильно ему не хватало Дамблдора!
Геллерт, подтянув к груди колено, покачивался на задних ножках стула и потягивал вино. Лёгкая улыбка тронула его губы, ресницы в тусклом свете отбрасывали тени на щёки, несколько более длинные из-за того, что глаза были довольно прищурены. Он казался расслабленным, удовлетворенным и… счастливым. Нет, не казался. Он был счастлив. Но ревность тоже брала своё. Когда Альбус рассказывал о том, как весело проводил время с новыми друзьями, Гарри наблюдал не за ним, а за Геллертом, и он сумел заметить почти неуловимые изменения в его лице. Это напомнило ему о том, что волновало его с тех самых пор, как он, с трудом раскрыв и протерев глаза, увидел дремавшего в кресле Альбуса и обнаружил себя самого лежащим на Гриндевальде.
— Ты надолго? — наткнувшись на удивлённый взгляд прерванного на полуслове Ала, Гарри прочистил горло и уточнил: — Я имею в виду, когда ты уезжаешь обратно?
Тот тихо рассмеялся и, проницательно глядя на него, с теплотой в голосе вкрадчиво заговорил:
— А ты что, уже хочешь спровадить меня?
Гарри смутился, но тут вмешался Геллерт, спасая его от ещё большей неловкости.
