Когда прибыл хабир с двумя верблюдами и тремя овцами, мы загрузили наши одеяла и оставшуюся провизию, после чего отправились в путь. До темноты мы прошли тридцать два километра, а всего с момента нашего выхода из Карет-Али – сто восемьдесят пять. За шестой день мы тоже преодолели тридцать два километра. Уотерсон, словно птица, бодро порхал туда-сюда. Он проявлял особую заботу о Петри, который несмотря на постоянную задумчивость, упорно шел в авангарде. Рядом с этими двумя держалось и большинство новозеландцев. Все они выглядели вполне бодро. Кое-кто из моих английских ребят тащился в хвосте, им время от времени требовалась моральная поддержка. Локк, как всегда невозмутимый, топал сам по себе, шагая в моих ботинках на три размера больше. Арабы в пути не испытывали никаких неудобств, даже их одежда почему-то истрепалась не так сильно, как наша. Холод, довольно ощутимый по ночам, перед рассветом становился невыносимым. Поскольку уснуть все равно не получалось, мы выходили затемно.
На седьмой день мы заметили, что за нами издалека наблюдают несколько всадников. Хабир встревожился и стал просить отпустить его. Днем мы услышали вдали гул самолетов. Все тут же разбежались и залегли среди холмов. Гул нарастал, и внезапно кто-то из наших, выскочив на вершину холма, начал кричать и размахивать руками. В следующий миг его примеру последовали и остальные: в шестидесяти метрах над нами сомкнутым строем пролетели в сторону Триполитании пятьдесят бомбардировщиков Королевских ВВС. Все стояли, задрав головы к небу, когда я заметил, что по земле к нам приближается группа джипов, прыгающих по холмам, будто дельфины в бурном море. Тинкер, как всегда в спешке, подъехал ко мне. С ним было четыре джипа, которые выделили для нас. На случай, если мы сбились со следа, по короткому маршруту нас разыскивал Канери с еще одной четверкой машин. Я послал Юнуса провести Тинкера к двум джипам, с которыми остались французы, а мы все уселись и принялись разминать ступни после марша аж в двести сорок километров. Тинкер за небывало короткое время пригнал джипы, которые мы оставили у источника три дня назад. Взгромоздившись на машины по шесть-семь человек, мы пустились в дорогу. Ночь мы провели на краю болота Шотт-Джерид. А утром уже осторожно ехали по илистым топям вдоль его западного края, стараясь не угодить в трясину. К одиннадцати часам мы выбрались на асфальтированную дорогу Туггурт – Таузар, а в начале первого уже садились за ланч в аляповатом обеденном зале таузарского отеля Transatlantique. Все мы смотрелись крайне неуместно за столиками на четверых под белыми скатертями, с арсеналом приборов и тремя бокалами у каждого.
Отель построили незадолго до войны для туристов, которые желали с комфортом осмыслить переживания после посещения оазисов Сахары. В тот момент мы были там единственными постояльцами, но огромный штат персонала старался нам угодить и обслуживал нас
После ланча меня проводили в номер. Я открыл дверь и тут же с извинениями ее захлопнул: в полумраке комнаты с задернутыми шторами стоял какой-то пожилой бородатый джентльмен.
– Тут, видимо, ошибка, – сказал я коридорному. – Номер занят. Там какой-то старик с седой бородой.
Коридорный недоуменно на меня посмотрел, подошел к двери и вновь ее распахнул. Я двинулся следом и уставился на свое дикое отражение в зеркальной дверце шкафа, стоявшего напротив входа. За последние три месяца у меня отросла невиданная прежде борода, превратив меня в прискорбную копию прадедушки Генриха, чья отталкивающая физиономия встречала меня на первых страницах семейного фотоальбома. В детстве мы с моей старшей сестрой частенько радовались, что нам повезло родиться спустя много лет после смерти этого гнусного старикана, и вот он воскрес во всей своей кошмарной беспросветности: унылый вид, глаза как у спаниеля, клочковатая черная борода, разделенная седой прядью.
В полутемной комнате я сел и попросил коридорного прислать парикмахера:
– И пожалуйста, передайте моим друзьям не приходить ко мне, пока здесь не побывает парикмахер.
Сходство моего отражения с тошнотворным прадедушкой и раскаяние после наглейшего вранья привели к тому, что я три дня прожил в некоторой прострации: спал, ел, шутил с экономкой Августиной, выходил на короткие укрепляющие прогулки по пальмовым рощам и фруктовым садам нашего оазиса, где сквозь листву сочился прозрачно-зеленый солнечный свет и ручейки журчали среди буйной растительности.
Тинкер побывал в Лавердюре, в штабе 1-й армии, откуда наши сведения передали по радио в 8-ю. Многое из того, что он там увидел, напоминало волшебную сказку, и по духу это перекликалось с фантастическим, неземным уютом теплого оазиса и западной роскошью нашего нового пристанища.
