Появлялись и исчезали какие-то невозможно странные создания. Военные корреспонденты (тогда я их увидел впервые) накачивали моих людей виски, а потом из их пьяного бормотания стряпали невероятные небылицы. Пожилой майор из службы психологической борьбы попросил меня при следующем выезде распространить среди арабов листовки, отпечатанные на прочной мягкой бумаге (впоследствии мы нашли им куда более практичное применение). Романтичный французский офицер Ревийон из Deuxième Bureau в звании капитана спаги прятал свой пышный бело-алый мундир под землистого цвета плащом, волочившимся по земле.
Вернулся Канери – и вновь отбыл в некую Тебессу в Алжире, чтобы вернуть джипы, которые они с Тинкером одолжили у любезных американцев для спасения нашей пешей группы. Однажды в гостиничном туалете, роскошной розовой с серебром комнате,
Юнни между тем воспринял все произошедшее как шутку и пребывал в прекрасном расположении духа, поскольку заниматься такими вещами нравилось ему гораздо больше, чем выбивать снаряжение из несговорчивых интендантов. На самом деле он великолепно справился, и я им искренне гордился. Генри не свернул в Карет-Али, а проехал мимо. Юнни издалека заметил его машины и попытался перехватить за поворотом, срезав путь через барханы Большого Эрга. На такой случай он заблаговременно обзавелся тремя верблюдами. С Мухаммедом и Гарвеном они без остановки проскакали по прямой от Карет-Али до Бир-Джабера, что к югу от Дуза. Там они ранним утром нагнали родезийцев, которые выбрали путь подлиннее, в объезд Песчаного моря, и ехали только днем, так что прибыли к Бир-Джаберу лишь накануне вечером.
Великие цели Юнни не особенно заботили. Для него действие (если, конечно, оно ему нравилось) имело самодостаточный смысл. Расспрашивая его о подробностях их опасного дозора в Карет-Али и о броске через Песчаное море, я с удивлением обнаружил, что он уже забыл, зачем это делал. Все мельчайшие обстоятельства происходящего он помнил, но упустил из виду, что в песках он остался с целью предупредить наших товарищей об опасности.
В Таузар я прибыл 8 февраля 1943 года. Через пять дней там собрались мы все, и я решил, когда люди хорошенько отдохнут, отправиться на перекомплектацию в алжирскую Тебессу. Тинкер с новозеландцами улетали обратно на Ближний Восток и накануне отъезда закатили в Transatlantique прощальный ужин, который запомнился не только изысканными блюдами и обилием вина, но и уместными речами, а также тактичным подходом к выражению благодарностей и похвал в столь тонких сферах, где прямое заявление прозвучало бы напыщенно и вызвало бы общую неловкость. Новозеландцы – это новозеландцы, и никто с ними не сравнится.
