Мы договорились встретиться с ним на следующий день, а вечер я провел за ужином в странной компании людей, которых фашистское правительство почему-то не отправило в концлагерь, а сослало в эту отдаленную деревню: пожилая пара югославов и кем-то приходящаяся им девушка лет двадцати, четверо евреев и еще три человека, которых мне не представили. Они говорили на нескольких языках, чаще всего по-французски, и за свою жизнь много где побывали. Удивительно, но, судя по всему, денег у них хватало, поскольку жили они все вместе в ветхом особняке с сохранившимися элементами роскоши. Ужин был прекрасен, напитки разнообразны и изобильны, атмосфера двусмысленна, наряды слишком элегантны, а настроение на грани истерики. Мы быстро и сильно напились. Посреди ужина девушка, которую усадили рядом со мной, рассмеявшись, обратила мое внимание на то, что под платьем на ней больше ничего не надето. Затем она внезапно запрокинула голову и величественно блеванула, после чего сразу провалилась в пьяный сон.
Следующие три дня мы провели с врачом-геологом: поднимались в горы, где объезжали валуны размером с дом и искали проходы в каменных стенах. Мы столкнулись со множеством мелких поломок и наконец пришли к выводу, что либо врач существенно переоценил возможности наших джипов, либо нам не хватало смекалки для покорения Матезе. Признав временное фиаско, мы тронулись обратно.
Канери перенес нашу базу в Лучеру, и там собралась вся PPA. Боб Юнни в своих попытках перейти фронт на северном участке преуспел ничуть не больше меня: продвижению по дорогам помешали разрушения, а по обходным путям – погода. Стоило дождю затянуться хотя бы на полчаса, как даже относительно пологий травяной склон превращался в непреодолимое препятствие: не имея сцепления со скользкой поверхностью, колеса буксовали, сдирали дерн и растирали жирную глину в жидкую грязь. Несколько часов ясного неба, конечно, исправляли дело, но до самого апреля солнечный свет в горах оставался редкостью. К началу ноября погода, горный ландшафт и усилившееся сопротивление противника заморозили фронт. Немцы собрали почти двадцать дивизий и теперь крепко удерживали позиции, протянувшиеся практически через всю Италию: от реки Волтурно на Тирренском побережье до реки Сангро на побережье Адриатики.
А ведь два месяца после высадки в Таранто неустойчивость фронта и сухая погода обеспечивали нам отличные возможности доставлять немцам неудобства прямо на их территории. Но теперь становилось очевидно: легкие времена прошли. Дальше наша работа станет гораздо тяжелее, чем была когда-либо в Италии или в пустыне.
Меня не оставляла уверенность, что мы все равно перехитрим немцев, но, пока мы не придумали новых трюков, подходящих для новых условий войны, стоило на время отправиться в тыл, удобно там устроиться и как следует пораскинуть мозгами. Я слегка опасался, что командование 8-й армии отвергнет такой подход и постарается загрузить нас какой-нибудь рутинной работой (совершенно не подходящей PPA), но беспокойство оказалось излишним. Начальник штаба 8-й армии генерал-майор де Гинган, судя по всему, пришел к тем же выводам, что и я, но, как человек хороших манер, не собирался навязывать мне какое-либо решение. Через несколько дней после моего возвращения он связался со мной и поинтересовался планами. Я ответил, что, если только погода не улучшится, возможности пересечь линию фронта по земле не предвидится и, говоря по совести, при нынешнем стабильном состоянии фронта мы не смогли бы сделать ничего полезного, даже проникнув во вражеский тыл по воздуху или морем (знай я тогда, что в Италии разворачивается партизанское движение, – может быть, ответил бы по-другому).
Тогда де Гинган предложил мне отвести отряд в тыл и воспользоваться передышкой, которую нам дарит затишье: прежде всего чтобы получить увеличенный боезапас, выделенный для PPA, а затем набрать, снарядить и обучить дополнительный штат. Я согласился с его планом, не упомянув, что мои люди без дела быстро начинают хандрить и придется идти на разные ухищрения, чтобы сохранить их хорошее настроение и бодрость духа. Это сугубо моя зона ответственности, и нельзя было рассчитывать, что де Гинган изменит ход войны ради моего удобства. Даже в самые тяжелые наши периоды кто-то из бойцов считал, что получает недостаточную нагрузку, или находил задачи слишком простыми и не соответствующими нашему уровню. Вовсе не всегда они держали эти соображения при себе. Юнни, Кертис, О’Лири, Портер, Коукс, Кэмерон, Оуэн и Сандерс, как я понимаю теперь, постоянно намекали, что у них недостаточно возможностей для реализации их дерзких амбиций. Канери смотрел на вещи более трезво, поскольку ближе других общался со мной, обладал более полной информацией о положении дел и, как француз, стремился подходить к делу рационально. Меня самого хандра тоже не обходила стороной: как многие из нас, конец войны я встретил с ощущением, будто мы недовоевали.
