– Я давно хочу умереть. Как вы знаете, я записался в SAS в Северной Африке и надеялся, что меня убьют, но они даже не участвовали в боях. Тогда я хотел выпрыгнуть из самолета без парашюта, но дверь заклинило и ничего не вышло. Из SAS меня выгнали, но я услышал о вашем подразделении, сэр, и подумал, что в PPA меня точно убьют. Я подал заявление, и вы, сэр, меня весьма любезно приняли, но, прибыв сюда, я увидел, что подразделение не сражается, и мой шанс опять упущен. Вечно так продолжаться не может, поэтому теперь я решил взорвать себя ручной гранатой. Вот она, сэр.
Он вынул из кармана гранату и, слегка покачиваясь, принялся теребить кольцо. Это меня несколько встревожило. В здании кроме нас двоих никого не было: Ивана я отпустил в увольнение повидать русских друзей в Бишелье, – а этот сумасшедший вот-вот выдернет чеку из гранаты. Я долго пытался переубедить его, не сводя глаз с его рук, но он не поддавался моим увещеваниям. Тогда я решил пойти на хитрость:
– Хорошо, Ричардс, если вы хотите лишить себя жизни в Рождество, не смею вас удерживать. Но лучше всё делать как следует. Вы же не хотите стать посмешищем для всего подразделения? Лично мне этого не хотелось бы. Я люблю, когда все делается правильно. Если эта граната у вас в руках – с нашего склада, то она, скорее всего, без запала. Вы будете выглядеть ослом, если попытаетесь убить себя такой гранатой. Дайте посмотреть.
Я протянул руку. Словно под гипнозом, он послушно отдал мне гранату. Выкрутив запал, я убрал его в карман, вернул Ричардсу безобидную игрушку, вышел на улицу и нашел Дейва Портера и Билла О’Лири, двух наших самых сильных бойцов. Ричардс не сопротивлялся и сдался с покорностью теленка. Меньше чем через шесть недель мы получили из алжирского госпиталя радиограмму, что рядовой Ричардс полностью излечился и, согласно правилу, которое предписывает всем госпиталям общего назначения после выписки отправлять военнослужащих из PPA обратно в расположение части, его при первой же возможности посадят в самолет до Бриндизи. Почему-то мы не поверили в оптимизм алжирского психиатра и предупредили военную полицию в Бриндизи и по всей Италии о прилете опасного сумасшедшего. Так у меня получилось избежать новой встречи с рядовым Ричардсом раз и навсегда.
Рив-Уокер принял патруль «S» у Талберта, а Риквуд – патруль «R» у меня самого. Об этих двоих я еще расскажу позже, хотя ни один из них не продержался у нас долго. Риквуд через полгода получил пулю в живот, потом поправился и вернулся в строй, но, по сути, уже не подходил для нашей тяжелой службы. Рив-Уокер во главе своего патруля делал стремительную карьеру, но ее оборвал запрос из Южноафриканской армии, которая решила вернуть его в одно из своих подразделений. Нам прислали несколько других офицеров, двое из которых оказались большими молодцами, но примерно тогда я решил, что мы и дальше останемся «сержантским подразделением». Так и было до самого конца войны: для сыновей аристократов работы у нас почти не находилось.
В первых числах января 1944‐го наши четыре патруля оказались в горах, неустанно тренируясь в условиях снежной зимы. Я остался в Казерте, пытаясь проникнуть в сумрачные умы людей, планировавших высадку при Анцио. 5-я армия, частично американская, частично британская, усиленная французскими марокканцами, наступала по Италии от Неаполя, и немцы остановили ее у Гарильяно и Кассино, где горная цепь Апеннин расширяется и подходит к самому морю. Атака такой преграды в лоб обошлась бы дорогой ценой. Поэтому предполагалось высадить десант у Анцио, где горы кончались, в ста километрах от линии фронта и в пятидесяти – от Рима. От Анцио к Риму тянулись поля, бывшие болота Кампаньи, осушенные еще в античные времена, которые дальше перемежались холмами вплоть до Пизы, где высокие горы вновь подступали к самому берегу. Триста двадцать километров холмов и полей. Казалось, достаточно преодолеть горы и ущелья между Кассино и Анцио, и до северной Италии для нас не останется никаких естественных препятствий. А если оборона достаточно измотает противника, то мы спокойно поднимемся по Апеннинам, ворвемся в долину По и выйдем к подножию Альп, освободив всю Италию и подступив к пределам рейха.
Штаб 5-й армии делил с небольшим отделением общего союзного командования тысячу комнат в зловещем дворце Бурбонов, а также палатки и фургоны, расставленные в саду, – ошеломляющая расточительность в сравнении с продуманной умеренностью 8-й армии. Атмосфера в штабе царила будто у смертного одра в запустелом доме: казалось, что где-то в глубине этого тошнотворного дворца, за закрытыми дверями, медленно и долго умирает некая гнусная тварь. Седовласый генерал описывал мне бедствия своих подчиненных:
– Что может сделать несчастный американский солдат? Ни снаряжения, ни обмундирования, ничего для этой чудовищной погоды. – В его глазах стояли слезы.
