Я посмеивался над анекдотичным рассказом Кроучера о недавних событиях в Каире, пока он не сообщил, что у него на руках приказ эвакуировать весь отряд, включая меня, в этот самый Каир, в самый центр отвратительного безобразия. Тут меня охватила паника. Я не боялся столкнуться с превосходящими силами противника и привык спокойно относиться к военным неудачам, но меня беспокоила перспектива воевать с собственным генеральным штабом в качестве безработного офицера среди обезумевшей толпы в глубоком тылу. Участвовать в подобном непотребстве я не хотел, предпочитая остаться в пустыне и делать что-то полезное в тылу врага, пусть даже с риском застрять в Киренаике до конца войны, если для 8-й армии все сложится печально, а противник завладеет Египтом. Я настолько ненавижу панику и массовую истерию, что перспектива на долгие годы стать изгнанником на вражеской территории прельщала меня куда больше, нежели участие в бардаке, который так красочно описал Дик Кроучер. Тогда меня не страшила даже вероятность попасть в плен, поскольку я был уверен, что, сумею сбежать, если меня вдруг схватят. Позднее я утратил былую самоуверенность и начал бояться перспективы провести годы за решеткой, поскольку из всех тягот войны к этой я был подготовлен хуже всего.
Так или иначе, я нашел многочисленные доводы в пользу решения не ехать в Каир: не хотелось бросать наших арабских друзей, я все еще мог собирать полезную для 8-й армии информацию, а мой план по организации побегов военнопленных постепенно обретал форму. Однако мой истинный мотив, конечно, заключался в том, что за линией фронта я был свободен и сам собой распоряжался.
Чепмэн тоже хотел остаться, хоть я и не знал почему, – он просто сказал, что идея уходить в Каир ему не нравится. При этом он очень переживал за свою семью, находившуюся в городе, так что его решение требовало изрядного мужества. Хотя мы месяцами жили бок о бок и занимались одним общим делом, каждый из нас тщательно оберегал свой внутренний мир: откровенный разговор смутил бы нас обоих. Чепмэн поинтересовался у наших радистов, готовы ли они тоже остаться, и те с готовностью согласились, особо не задумываясь. Другого от них я и не ждал – мне приходилось тратить всю свою хитрость на обработку арабов, так что готовность наших британских солдат работать я воспринимал как должное. Когда у меня возникали с ними проблемы, что случалось очень редко, я впадал в ступор и поручал во всем разобраться Чепмэну. Он управлялся с ними с большим мастерством, а мне еще только предстояло научиться командовать британскими солдатами.
По рации я сообщил в штаб LRDG о своем плане по освобождению военнопленных и попросил прислать патруль через месяц, чтобы забрать тех, кого нам удастся вытащить из лагеря. На следующий день пришел ответ. Мое предложение одобрили, но с уточнением: в текущей непредсказуемой ситуации никто не может гарантировать, что через месяц в Джебеле в принципе вообще будут работать какие-то патрули. Я поблагодарил их и заверил, что иду на риск осознанно.
Дик Кроучер уехал вскоре после полудня, забрав с собой Шевалье и Грангийо, спасенных пленных, Саада Али Рахуму, солдат-ливийцев (за исключением двоих) и арабских беженцев, всего около тридцати человек. Напоследок, неожиданно поддавшись чувствам, он сказал: «Прощайте, Попски. Больше мы никогда не увидимся». Нас осталось шестеро: Чепмэн, я, двое радистов и двое ливийских солдат. Припасов у нас было на месяц. По всему песчаному дну вади, особенно там, где сухие кусты смяли колеса, колеей тянулись следы, явно от грузовых шин, – их требовалось стереть. В итоге эту задачу мы решили, прогнав вверх и вниз по вади отару овец и коз. К закату их копыта перемесили песок настолько, что ничего не напоминало о приезжавших сюда машинах. На всякий случай мы спрятали под скалой кое-что из оставшегося у нас оружия и в темноте вернулись к нашему лагерю в вади Саратель.
Мы с Чепмэном разделили работу следующим образом: я займусь освобождением пленных, а он – организацией убежищ на случай, если немцы оккупируют Египет и LRDG не сможет добраться до нас в конце августа. Мы полагали, что сумеем долго скрываться в лесистых скалах и утесах северного берега, где горное плато обрывается к морю с высоты девятисот метров, – главное, чтобы местные арабы снабжали нас едой. Там жили дурса, то самое племя, которое я обругал за их бессмысленное восстание. Соответственно, уже следующей ночью Чепмэн отправился в «Дурсаленд» с ливийцем, который хорошо знал те места. Оба они уехали верхом на верблюдах. Им предстояло проехать туда и обратно двести сорок километров.
