Теперь наш путь пролегал по сужающемуся скалистому вади, крутые склоны которого поднимались, казалось, не меньше чем на тридцать метров. Тут заблудиться было нельзя, и через час у истока вади мы выбрались на плато, где и стоял колодец. Омар достал из седельной сумки моток веревки и пустую топливную канистру, и мы напоили Птичку и верблюда. Пока мы набирали воду, я попытался узнать у Омара, как он нашел путь, но получил тот же озадачивающий ответ, что и от многих других арабов прежде: «Я знаю дорогу». Меня всегда раздражало, что за несколько месяцев я исходил и изъездил Джебель вдоль и поперек, но все равно даже самый тупой араб ориентировался лучше. Без компаса ночью я неизбежно сбивался с пути даже в знакомых местах, если, конечно, не попадались очевидные приметы местности. Любой арабский ребенок мог дать мне фору. Здесь обычное дело встретить мальца лет восьми или десяти, который выслеживает потерявшегося верблюда в трех днях пути от дома. Конечно, речь не о волшебстве или шестом чувстве. В памяти арабов навсегда остаются незаметные ориентиры, на которые мы просто не обращаем внимания, – не только видимые объекты, но и, например, особое ощущение почвы под ногами. Более того, у них в голову будто встроена объемная карта всей страны: они видят водоразделы и склоны там, где мы видим лишь плоскую равнину. Сухие песчаные русла, слабо обозначенные чахлыми кустами, с нашей точки зрения вьются беспорядочно, а для них образуют единую гигантскую дренажную систему, где каждое русло неизбежно приведет к одному из больших вади – Рамле, Аль-Фаджу или Белатеру. Примерно так же, гуляя в Лондоне по незнакомому переулку, я смогу прикинуть нужное направление и в конце концов выйти на Оксфорд-стрит. А вот арабы-кочевники, случись им угодить из пустыни в город, неизбежно бы заблудились.
Мы покинули Бир-Кашкаш и ехали, пока не услышали слабый лай собак. Омар спросил, есть ли у меня с собой какая-нибудь еда.
– Только банка тушенки, – ответил я, – которую лучше приберечь, вдруг что случится. Кроме того, это христианская еда, которая вам не подходит.
Он велел мне оставаться на месте и уехал в том направлении, откуда слышался лай, а через некоторое время вернулся с четырьмя буханками хлеба и маленькой головкой сыра.
– Там было семь шатров, – рассказал он. – В одном из них старуха окликнула меня, когда услышала, что я приближаюсь. Я откинул полог, сказал ей, что путешествую и голоден. До Дерны нам этого хватит.
Было около трех часов ночи.
Вскоре после рассвета мы остановились неподалеку от Немецкой дороги (Мартубского обхода) где-то к западу от Хармусы, рассчитывая пересечь ее во время полуденного перерыва в трафике, а пока комфортно устроились в тени акации и позавтракали.
Около одиннадцати часов метрах в ста от нас появился одинокий всадник верхом на верблюде, он ехал прямо через наш утыканный деревьями вади. Поскольку он нас заметил, я отправил Омара поговорить и предложить воспользоваться нашим гостеприимством. Это оказался араб из небольшого западного племени с дурной репутацией. Вполне ей соответствуя, наш гость демонстрировал исключительно плохие манеры и, вопреки всем нормам приличия, безостановочно расспрашивал, кто мы, откуда, куда направляемся и по каким делам. Омар отошел, взяв с собой чайник и кружки, и развел костер в лощине неподалеку. Через некоторое время он позвал меня. Я подошел, оставив гостя в одиночестве.
– Этот араб может быть шпионом. Надо его как-то успокоить, а то он последует за нами до Дерны, – сказал Омар.
– Возвращайся, поговори с ним, – ответил я. – Я пока займусь чаем. Только будь осторожен и не трогай его стакан, там будет особый чай.
Оставшись один, я растворил в одном из стаканов пять таблеток морфия. Мне говорили, что смертельная доза – семь, поэтому я рассчитывал, что пять обеспечат приятный крепкий сон, а не быструю смерть. Чай я заварил покрепче и не пожалел сахара, чтобы перебить привкус морфия, а после подсунул гостю нужный стакан. Но еще около получаса нам пришлось слушать идиотские вопросы нашего неотесанного друга. Наконец он стал клевать носом и заснул. Мы уложили его поудобнее в тени кустов, укрыли джердом, а когда на дороге стихло движение, перешли ее. Грохот грузовиков и возможность хотя бы мельком, из-за деревьев, взглянуть на врага меня порадовали. Наконец успокоилось тайное чувство безысходности, с которым я боролся, и не вполне успешно, с тех самых пор, как мы бежали в Бир-Семандер.
