— Кто как… анализ вот. Пошаговый. От какой-нибудь точки перед воспоминанием и постепенно вытаскивается минута за минутой. Тут же опрос свидетелей… хотя, как по мне — ненадёжно. Если людям постоянно рассказывать, что шрам — от укуса медведя, то они постепенно уверятся, что сами видели, как медведь тебя укусил.
Повозка дернулась, выползая на дорогу.
Утро было муторным и тяжёлым.
— Ещё применяют гипноз, но… честно, не ко мне. Гипноз — метод сам по себе неплохой, но требует и доверия полного, и умений своеобразных. Опыта. А если что-то пойдёт не так, то разум просто склеит воспоминания воедино. Потом не разберешь, что было, а что вот…
Желтые полосы света выхватывали дорогу, и столбы с фонарями, и синюшный рыхлый снег.
Зимой нежить впадает в спячку.
Та, нормальная, а вот… голова опять заболела.
— У меня есть защита от ментального воздействия, — с сожалением произнёс Гремислав. — Хотя слабая… и не факт, что есть.
Кукольнику она не помешала.
— Не уверена, что гипноз можно отнести к ментальному, хотя… пожалуй… есть также способ, когда человека ставят в ситуацию максимально близкую к той, которую он хочет вспомнить…
Не выйдет.
Разве что в этом мире отыщется ещё одна деревня с кукольником, который не просто подчинил людей, нет. Он обжился среди этих людей, став… своим?
Дорогу всё-таки чистили. Пусть накануне, но снег шёл вяло, поэтому и засыпало слегка. Во всяком случае проблем до трассы не возникло, а по раннему времени и сама трасса была пуста.
Некромант сидел рядом, прикрыв глаза.
Нехорошо.
Нехорошо втягивать в проблемы человека, безусловно, не слишком здорового, ждущего от Катерины помощи. Но одна она может и не справиться.
Если…
В прошлый раз Катерина почти успела.
Поговорить.
Убедить.
Сложить вещи. Найти шелтер. А потом был звонок в дверь. И букет роз. Улыбка этого урода, такая, снисходительно-торжествующая, и изменившееся разом лицо Насти. Она словно преобразилась, забыв, для чего приехала. И ответила ему улыбкой. И они сидели на Катиной кухне, держась за руки, и глядя друг на друга, притворяясь влюбленными. А потом он сказал, что пора, что дома их ждут, и увёл. И Катерина ничего не смогла сделать.
Ничего.
Тогда Настасья несколько месяцев не отвечала на её звонки. И знакомый из полиции, к которому Катерина обратилась, совсем отчаявшись, развёл руками и сказал:
— Жива. Здорова. С тобой общаться не хочет. А больше я ничего сделать не могу. Никто не может. Взрослый же человек.
Сволочь.
Нет, не знакомый.
Мирон.
Он запретил. А потом разрешил, наверное, сообразив, что Катерина не успокоится, потому что… потому что среди её пациентов всякие люди встречались.
И Настасья позвонила сама.
Тихий голос. Полное равнодушие. Слова… всё хорошо. Замечательно.
И в полном порядке.
Дерьмо, дерьмо… какое же дерьмо.
Город встретил редким светом фонарей и серой рассветной зыбью. Снега успели подтаять и обзавестись ноздреватою серой шкурой. Тускло поблескивали витрины. И редкие прохожие казались призраками.
— Гремислав, вы… извините. Дело в том, что… я почти уверена, что супруг моей сестры придёт за ней. И если он её увидит, то она сломается. Снова. У неё не хватит сил противостоять… я пока не знаю, куда её увезти.
Машину Катерина поставила у подъезда.
Осмотрелась.
И выдохнула.
Знакомого темно-красного автомобиля, прикупленного Мироном, не было. Значит, есть шанс, что успели.
— И это не ваши проблемы совершенно. А проблемы он создавать умеет…
Катерина сжала кулаки, унимая дрожь.
— Не стоит переживать, — Гремислав сам открыл дверь и, обойдя машину, подал Катерине руку. — Я неплохой боец…
— Видела.
— Это… так… просто… случилось, — он откровенно смутился. — Идёмте.
Домофон.
Запах подъезда и цветов, которые тетя Света выращивает в пролетах. Цветов много и они у неё какие-то вот особенные получаются. Лианы расползаются по-над ступенями, и мозаика из листьев скрывает слегка облупившуюся краску.
А Гремислав делает вдох.
— Катька? — тетка Света не спит и дверь открывает, хотя Катерина готова была поклясться, что в окнах её темно. — Приехала?
Она невысокая и пухлая.
Носит длинные юбки и кружевные блузы, а ещё платки и множество бус. Кажется, это называется стиль бохо, но тут Катерина не уверена. Взгляд тетки Светы останавливается на Гремиславе и темно-зелёные глаза вспыхивают. Вдруг становятся яркими такими.
— Ишь ты… какого нашла.
— Доброго дня, уважаемая, — а Гремислав кланяется. — Пустишь ли в дом?
— В дом — нет, а подъезд — пожалуйста… это ты правильно, Катюха. Теперь, глядишь, чего и получится.
Потом сощурилась и добавила.
— А ты, болезный, как назад пойдёте, ко мне загляни. А то ишь, лечили, лечили… вусмерть едва не залечили. Травок дам. Попьёшь. Полегчает. Идите уже… увозите, пока это дерьмо не припёрлось.
Тётка Света всегда выражалась прямо, а главное, точно.
— Третий этаж, — сказала Катерина. — Тут… можно на лифте, но… я обычно по лестнице.
Знакомая дверь.
И пальцы трясутся, а потому с ключами удаётся поладить не сразу. Связка вовсе падает. Да чтоб её…
