Нагима села на продавленную кровать – сетка жалобно всхлипнула. Посидела, поднялась, вымыла липкую от кефира кружку, взяла чайник, наполнила до половины. Все, все бессмысленно, нет смысла пить чай, нет смысла в выманенных у Хасбулатова пяти сотнях долларов. Какой позор, до чего я дошла… Теперь все, все узнают, какая я позорница, жалкая вымогательница и взяточница.
Как хорошо было бы заснуть летаргическим сном, чтобы ничего не видеть и не слышать…
В дверь осторожно постучали. Чингиз в спортивном костюме мял в руках шапочку:
– Здравствуйте, Нагима. Я тут побегать собрался, подумал, может, вы погулять захотите, сразу и помог бы с коляской… Что с вами? Что такое?
Она зарыдала, закрыв лицо ладонями. Он обнял ее, крепко прижал к себе и стал молча гладить по волосам, утешая, как утешают маленьких, родных, любимых, целуя мокрые искривленные губы и тонкие, мелко дрожащие пальцы.
Багила Даулетовна торопилась свернуть пару, хотя до окончания оставалось еще десять минут. Не обращая внимания на пчелиный гул голосов, стоявший на всех ее лекциях, велела старосте группы, плотно сбитой Сае Ахметжановой, подать список отсутствующих. Студентов и особенно студенток Багила Даулетовна терпеть не могла, особенно эту угодливую старосту. Французский язык тоже не особенно любила. В свое время он дался ей с трудом, особенно грассирование, так изящно получавшееся у Нагимы Избасаровны.
Багила Даулетовна любила себя и свои прихоти и желания. Будучи женой богатого бизнесмена, ходила на работу для развлечения. Чтобы не сидеть дома. Могла и не читать лекций, но ректорат из одного только упрямства требовал, чтобы заведующие кафедрами брали на себя хотя бы минимальную учебную нагрузку.
Она еще раз взглянула на часики с россыпью мелких бриллиантов вокруг циферблата. Меховой бутик заканчивал работу в семь вечера, и Багила Даулетовна досадливо вздохнула: «Пока доеду по залитым дождем улицам, почти не останется времени, чтобы неспешно перемерить все тамошнее роскошество». Она любила этот восхитительный процесс, когда продавцы предупредительно показывают новинки сезона и сдержанно расхваливают товар. Багила Даулетовна еще на прошлой неделе приглядела себе мутоновую шубу, но покупать не стала. Хотела понянчить желание, оттянуть тот сладкий миг, когда сумма с ее банковской карты перекочует на счет бутика, а приказчица аккуратно свернет шубу, уложит ее в огромную бумажную фирменную сумку с логотипом и почтительно вручит хозяйке.
В бутике, откуда-то с зеркального потолка, отражавшего и множившего ряды посверкивающих никелем вешалок с рядами шуб, пальто, жилеток, болеро и кожаных плащей, лилась вкрадчивая, успокаивающая музыка. За широкой дубовой стойкой, похожей на барную, что-то записывала в тетрадь красивая продавщица. Мельком взглянув на посетительницу, она не кинулась ей навстречу, а просто приглашающе кивнула и продолжила писать.
Багила Даулетовна раздраженно поджала губы: в этой ледяной столице, спешно воздвигнутой в степи, так и не научились обслуживать особо ценных покупателей. А эта красотка, конечно же, не прошла должного курса по обслуживанию клиентуры, и взяли ее сюда исключительно за смазливую мордашку. Багила Даулетовна вспомнила недавнюю поездку в Париж. Как тамошние приказчики, сплошь гибкие чернокожие геи, подлетали к ней с приветствиями «Бонжур, мадам».
В памятную поездку отправились чиновницы из минкульта, пара субчиков из конторы, престарелая, раскрашенная, как фарфоровая кукла, певица и поэтесса Н. с приживалками.
Поэтесса Н. была гвоздем программы. Очередной сборник ее бесталанных стихов перевели кое-как на французский, и теперь предстояла его пышная презентация в посольстве. Супруг поэтессы, крупный конторский начальник, через свои связи продавил этот никому, кроме самой поэтессы, не интересный ивент.
Багила Даулетовна не хотела признаваться самой себе, что ее включили в группу исключительно из-за знания французского. Поэтесса рассчитывала на ее помощь – просить в бутиках о скидке. Певицу взяли для солидности, уравновесить пустых татешек[64] из свиты поэтессы. Все-таки народная артистка, почетная гражданка города Хошимин.
На презентации поэтессу, раскрасневшуюся от удовольствия, забросали невыносимо цветистыми комплиментами и чуть подвядшими букетами. Состоялся обильный ужин для своих. Багила Даулетовна исключительно из вредности не стала дарить цветы и весь ужин просидела, томно опустив взор в тарелку. Заметила только, как певица незаметно достала из сумки фляжку и перелила в нее бутылку коньяка. Запаслась впрок.
Наутро посольские подогнали к отелю микроавтобус. Дамам не терпелось походить по парижским бутикам. Конторские куда-то слиняли. Понятно, что никто из группы не собирался оставаться навечно в благословенной Франции. Сотрудник посольства пересчитал женщин по головам, как овец, и спросил, с какого торгового дома ханымдар[65] желают начать.
Со своего места подала скрипучий голос певица:
– Едем на могилу Эдит Пиаф…
Все недовольно заурчали:
– Қайдағы пияф?[66]
Певица величественно восстала с места:
