Багила Даулетовна постучала ручкой по столу:
– Итак, продолжим. Кто еще хочет высказаться? Только строго по повестке заседания, без лирических отступлений. Нагиму Избасаровну не просим, она не в курсе, о чем мы тут болтали… Элеонора Борисовна, может быть, вы?
Нагима до побелевших пальцев сжала ручку сумки: «Спокойно, спокойно, держи лицо. Крыса она и есть крыса, не может не цапнуть. Сама виновата, надо было такси взять, а не телепаться в автобусе».
Элеонора Борисовна, могучая, как степной балбал[62], неохотно поднялась, откашлялась:
– Товарищи, надо искать компромиссы. Здесь многие стараются что-то перевернуть, изменить радикально. Каждый из нас, дай ему волю, таких бы дров наломал! Не надо, будучи преподавателем вуза, пытаться решать государственные вопросы. У каждого своя работа…
Когда заседание наконец закончилось и все поднялись, заговорили, задвигали стульями, Нагима, втянув голову в плечи, хотела выскользнуть за дверь незамеченной, но Крыса окликнула:
– Нагима Избасаровна! Останьтесь, пожалуйста…
У Нагимы мгновенно взмокли подмышки – предстоял разговор об аспиранте Хасбулатове.
Хасбулатов был подающим надежды молодым магистрантом, готовящим под руководством Крысы диссертационную работу на соискание кандидатской степени по теме «Семантика глаголов ориентированного положения в пространстве французского языка».
Нагиме и еще двум коллегам надлежало написать на диссертацию рецензию. Работа Хасбулатова заслуживала безусловного одобрения, но Нагима тянула, надеясь, что молодой человек сообразит, что нужно сделать, чтобы она поставила нужную закорючку. Несколько раз назначала встречи, чтобы он рассказал о некоторых положениях работы пошире. Хасбулатов являлся – высокий, свежевыбритый, хорошо одетый, непростительно здоровый… Вид этого пышущего здоровьем, терпко пахнущего молодого человека был как ножом по сердцу Нагимы Избасаровны. Она раскрывала скрепленные листы машинописного текста где-нибудь на середине, тыкала пальцем:
– Вот здесь, коллега, вы несколько туманно формулируете…
Он не понимал, этот розовый благополучный кабанчик искренне не понимал, чего она от него ждет. «Да черт бы тебя побрал, догадайся уже, Хасбулат удалой!»
Кабанчиком Хасбулатов представлялся исключительно ей. На кафедре его уважали за почтительные манеры, работа его была сделана безукоризненно аккуратно, выводы содержали четко сформулированные итоги, разработки – конструктивные методические указания… Багила Даулетовна, благоволившая Хасбулатову, давно раскусила маневр подчиненной. Вызвала его к себе и, задумчиво помешивая ложкой в чашке, сказала:
– У нас тут много говорят про академическую честность, коллега… Оставьте ее до лучших времен. Сделайте Нагиме Избасаровне подарок. Да, я вам это рекомендую! В нарушение всех норм – этических и профессиональных. Поймите меня правильно. Конечно, можно было устроить коллективное обсуждение вашей диссертации, и я уверена, что коллеги не нашли бы в ней грубых изъянов. Но тогда все поймут очевидное – Нагима Избасаровна намеренно тянет, вымогая с вас некое поощрение… И придется делать выводы о ее служебном и профессиональном несоответствии. А если отбросить наши интеллигентские заморочки, взглянуть на все с человеческих позиций? У них с мужем очень больной ребенок, безнадежный. Ему будут пересаживать стволовые клетки. Операция стоит безумных денег. Мы-то с вами понимаем, что это обычное медицинское шарлатанство. Но говорить об этом несчастным родителям слишком жестоко. Давайте будем снисходительными. Сделайте ей подарок. Вы молодой, сильный, здоровый. Будьте великодушны! Вам зачтется, я уверена. И поспешите, пора заканчивать с этой бодягой…
Разговор с Багилой Даулетовной длился две минуты. Нагима Избасаровна вышла с кафедры с пылающим от стыда и унижения лицом.
Она шла по улицам, не вытирая слез, не замечая удивленных взглядов прохожих, не различая, куда ступает, и промочила ноги по щиколотку. В городе ночью прошел дождь, и ливневка опять захлебнулась, не справившись с потоками воды. Небо оставалось угрюмым и было похоже на старое грязное ватное одеяло – тяжелое и плохо греющее. Пожилой мужчина, идущий навстречу, остановился, тронул за рукав:
– Қалқам[63], что случилось? Все в порядке?
Она растерянно улыбнулась, но не остановилась, даже не поняла, не расслышала вопроса. Ничего больше не оставалось – только плакать.
В общежитии было тихо. Комендантша дремала в кресле в фойе. Нагима поднялась на свой этаж. В одной из дальних комнат фальшиво выдували, вымучивали фаготом музыкальную пьесу. Кто-то из преподавателей университета искусств давал урок. Нагима вошла в свою комнату. На столике стояла кружка с подтеками кефира, лежали ломти хлеба и записка. На полу валялись колготки сына с такими же, как у сына, безвольно согнутыми в коленях и раскинутыми в стороны трикотажными конечностями. Она прочла записку:
«Мы прогуляемся на ЭКСПО. Вернемся к шести».
