Нуржамал кивала, притворно поднимая брови в особо патетических местах, сочувственно вздыхала. Ей дела не было до проблем какой-то там актрисы с ее взбалмошной дочерью, все они ериккендер[95]. Почему-то стало жалко режиссера.
И себя тоже.
Ночами, глядя в потолок с тонкими трещинками, она подолгу думала о нем, вспоминая его, похожее на японское, лицо. Руки с аккуратно подстриженными, розовыми, как у ребенка, ногтями. Своих грубых от таскания тяжелых ящиков рук Нуржамал стеснялась. Как он очень просто, но элегантно одет: бежевых оттенков брюки, дорогой ремень, фирменные рубашки поло, всегда чистые. Пахло от него приятно – лимоном и свежестью. Из всех его фильмов Нуржамал посмотрела только одну картину – загадочную, таинственную. Называлась картина «Отчуждение». Ничего в ней не поняв, Нуржамал великодушно списала это на большой талант режиссера: снимает не для всех, а для таких же, как он, культурных, особенных. Какой приятный у него голос, как учтиво просит взвесить персики, спрашивает, можно ли пока оставить арбуз, а то покупок много, сразу не унести. Жена его при этом явно нервничает, а однажды, когда пара уже отходила от ларька, до Нуржамал донеслось:
– Тебе обязательно заигрывать с каждой продавщицей?
Жена режиссера обернулась, перехватила взгляд Нуржамал – и у той кровь бросилась в лицо. Иногда в сезон, когда сил не было перетаскивать гору арбузов в ларек, Нуржамал с разрешения Зарины ночевала в подсобке магазинчика. В душном закутке ночами шуршали в коробках мыши, а однажды кто-то пытался взломать дверь, и насмерть перепуганная Нуржамал кинулась звонить Зарине.
Два года изо дня в день в любую погоду поднималась, едва брезжил рассвет, наскоро умывалась, с двумя пересадками добиралась до места, отпирала ларек. К восьми утра приезжали поставщики на фырчащих микроавтобусах. Выгружали товар, получали расчет, уезжали. Нуржамал завтракала чаем с куском хлеба, иногда жарила на электроплитке глазунью из пары яиц. Овощи и фрукты со временем перестали казаться ей человеческой пищей. Спросила у Зарины, почему так. Та не удивилась:
– Тоже не ем ничего из своего товара. Не хочется. Хочется домашнего, кеспе[96], куырдака… Апам, маркум[97], такую лапшу из курицы готовила… А знаешь, кто на базаре сигаретами торгует, все некурящие. Орысша айтқанда[98] парадокс.
Зарина, закончившая торговое училище, знала умные слова.
Однажды пришел пожарный инспектор, обнаружил спрятанную за коробками электроплитку и стал угрожать:
– Создаешь пожароопасную обстановку!
Еле уговорила не составлять протокол, сунув двадцать тысяч. Потом выяснилось, что никакой это не пожарный инспектор, а мошенник, раз в полгода обходивший все здешние точки.
Нуржамал виновато разводила руками, пересказывая Зарине:
– Удостоверение показывал. Звонил куда-то…
– Туф-ф-ф… Да этих корочек на любом базаре!
Нуржамал старательно копила деньги на квартиру. Пусть самую плохонькую, с тараканами, однокомнатную, на окраине, без ремонта. А газета «Крыша» всякий раз сообщала, что купить жилье в южной столице ей удастся, если поторгует еще лет триста.
Съемную комнатку с отдельным входом рядом с давно закрытым кинотеатром «Экран» делила с молоденькой соседкой Маржан, санитаркой Центральной клинической больницы. Познакомились они на знаменитом пятачке на углу Макатаева – Кунаева. Пятачок назывался в народе «Жетімдер бұрышы» – «Сиротский угол».
Санитарочка оказалась донельзя хорошей компаньонкой. Простодушная, глуповатая, по-аульному воспитанная в уважении к старшим, называла Нуржамал «апще»[99], много не болтала и всякий раз после смены в больнице приносила то пирожки, то жареных сазанов в промасленной бумаге…
Большая разница в возрасте избавляла Нуржамал от необходимости вступать с девочкой в задушевные разговоры. Иногда Маржан робко предлагала:
– Апще, может, в парк сходим? Или в кино?
Нуржамал отнекивалась:
– Устала, сходи сама. Есть же у тебя подружки на работе?
Ночами, когда Маржан засыпала, Нуржамал плакала от сладкой тоски по уходящей жизни. «И это все? – думала она. – Все и навсегда? Хорошо тем, кто родился в благополучных семьях, где мать ласкова с дочерьми, где братья не обижают, где отец не пьяница». У Нуржамал было много покупательниц, даже не осознававших, как им повезло. Удачливые алматинки в модной одежде, с розовыми наманикюренными ноготками набирали себе в пакеты все, что душа пожелает, раскрывали кошельки, а в них виднелись пачки крупных купюр. Иногда им звонили на мобильный, и они делали небрежный жест, мол, накладывайте, накладывайте клубнику. По разговорам чувствовалось, что их где-то ждут, куда-то зовут. А она так и будет торчать на своем пыльном пятачке тротуара?!
Тоскливее всего было в праздничные дни, под быстро сгущавшийся вечер. Припозднившиеся покупатели наскоро хватали что-то из фруктов или пару головок чеснока к остывающему холодцу и торопливо уходили в недоступные, укрытые за золотистыми шторами квартиры. Там текла своя жизнь: звенели колокольчиками голоса детей, что-то бубнили их знаменитые ажеки, мурлыкал телевизор.
