В один из сентябрьских дней Даметкен вскользь сообщила, что режиссер с женой продают квартиру, якобы переезжают в Москву. У соседки дочь работает медсестрой в клинике жены режиссера, там новость уже вовсю обсудили и кто-то сказал, что уезжают они вовсе не в Москву, а в Америку.
У Нуржамал упало сердце.
Помолчала, стянула с головы косынку, растрепала пятерней волосы. Попросила Даметкен посторожить товар. Не до конца осознавая зачем, сбегала в магазин «Хозяюшка». Купила краску для волос и специальную парикмахерскую щеточку. Прибежала обратно, запыхавшаяся, спросила у оторопевшей Даметкен:
– Әпке, сіз шаш бояй аласыз ба?[100]
Решение было принято мгновенно и бесповоротно. «Напишу ему письмо. Вручу незаметно. Придет же он еще, не сразу же квартиру продадут… Пропади все пропадом, он должен узнать, что я люблю его. Люблю сильнее всего на свете и всегда, до последнего вздоха любить буду».
Что будет делать режиссер с этим сокровенным знанием, она не знала. Главное – признаться. Иначе до конца жизни себе не простит.
Истерическое веселье напало на нее. Выдавленную из толстого тюбика коричнево-бурую змейку размешала палочкой, полила белой жидкостью из бутылочки, вручила Даметкен щетку. Вынесла из ларька крутящееся кресло, поставила под куст сирени. Кресло Нуржамал нашла на помойке и реставрировала, обмотав сидушку старым свитером. Все было готово для покраски – толстым столбом стоявшая Даметкен, пиалка с едко пахнущей смесью цвета фекалий, кресло, полотенце, чайник с подогретой водой.
Даметкен недоверчиво спросила:
– Прямо тут будем красить?
– Прямо тут! А кого мне стесняться? Меня тут и спящую возле арбузов видели… Ой, давайте уже, Даке, красьте! У корней тщательнее, там седина.
Стянула кофточку, оставшись в застиранной, с дырочками, отцовской майке и в сером от старости бюстгальтере. Села в кресло лицом к тротуару. «А пошли все к черту, пусть смотрят».
Даметкен при своей слоновьей неповоротливости удивительно ловко справилась с работой. Когда на дне пиалки остались только грязные коричневые разводы, щеточкой сформировала из прядей отдельно торчащие снопики. Отступила назад, любуясь проделанной работой. Теперь следовало надеть на волосы пакет и обмотать полотенцем.
За этим занятием их и застала Сауле.
– Здравствуйте, девушки.
Ехидная интонация не предвещала ничего хорошего. «Девушки» молча кивнули. Потек краски предательски скользнул по лбу Нуржамал и, прочертив коричневую извилистую линию вдоль носа и ниже, нарисовал на губах пиратский оскал.
Сауле решительно шагнула к Нуржамал:
– Извините, что отрываю вас от спа-процедур… Вы сегодня уже не в первый раз подсунули мне помятые помидоры. Показать их вам?
Нуржамал разинула было рот, чтобы ответить. По тротуару к ним приближался режиссер с супругой…
Голос Сауле зазвенел, наливаясь металлом:
– Моя тетя, народная артистка Казахстана – ваша постоянная покупательница! Как вам не стыдно? Вы думаете, что имеете право насаждать здесь свои шымкентские нравы? Вам это просто так с рук не сойдет! Я сейчас же вызову полицию и пусть проверит, имеете ли вы право вообще здесь торговать!
Нуржамал не слышала хлещущих по лицу обличающих слов. Душа ее будто грохнулась о землю и раскололась. Все звуки мира словно пропали, все двигалось медленно-медленно, как в замедленной киносъемке…
Врачи сказали бы, что внезапная потеря слуха вызвана тяжелой стрессовой ситуацией. Но рядом из врачей была только жена режиссера, изумленно рассматривающая «воронье гнездо» на голове Нуржамал, окаменевшее от стыда лицо в потеках краски, дырявую майку и заношенный бюстгальтер с перекрученными бретельками.
Нуржамал не замечала, как умоляюще потянулась к Сауле испуганная Даметкен, как замедлили шаг случайные прохожие, привлеченные скандалом. Она сидела, безвольно свесив руки, бессмысленно смотрела на движущийся, в обводке красной помады рот Сауле и будто не видела, как режиссер, приобняв Сауле за плечи, говорит ей что-то успокаивающее, а та вырывается из его рук, срываясь на безмолвный истеричный крик.
Ночью Нуржамал казалось, что она не заснет. Будет гореть в огне стыда и позора. Но неожиданно заснула. И спала крепко-крепко, без сновидений.
Утром Маржан подошла к ней, спящей, наклонилась, тихо позвала:
– Апще, вы спите? На работу не опоздаете?
Нуржамал заворочалась, разлепила опухшие глаза, повернулась, слабо махнула рукой:
– Не пойду на работу. В аул поеду.
– А-а-а… Надолго?
– Не знаю, жаным. Бара бер жұмысыңа[101].
Маржан послушно кивнула:
– Ауылыңызға сәлем айтыңыз[102].
– Рақмет, жаным, айтам[103].
