Маржан еле дождалась конца смены. Дважды бегала в гардеробную, заглядывала в шкафчик – все на месте. Под вечер, когда содержимое из кастрюль слили в бак для свиней Тани-апке, переоделась, не дыша прошла мимо охранников на входе и понеслась к воротам. Казалось, вот-вот догонят и отберут сумку, заваленную сверху сегодняшней добычей – десятком яблок и двумя подсохшими лепешками.
«Как удачно сложилось, что Нуржамал-апще уехала», – думала Маржан, трясясь в раздолбанном автобусе. Дома, не разуваясь, протопала к столу и выгребла из сумки содержимое. Развернула полотенце. Гладкий серебристый ноутбук приятно холодил ладони.
В пятницу после смены, упаковав ноутбук в три целлофановых пакета и обвязав старой косынкой, она отправилась на автовокзал. Самое надежное место во всем мире – отцовский сеновал. Главное – засунуть сверток подальше, в самый низ, где прошлогодние тюки осыпались сухой трухой. Туда, куда никому в голову не пришло бы совать любопытный нос.
На автовокзале ее взяли попутчицей три аульские келiнки, возвращающиеся с базара. Маржан не вслушивалась в их веселую болтовню с таксистом. Сидела на заднем сиденье, прижатая мощным бедром односельчанки к двери, и, уткнувшись носом в оконное стекло, под мерный шорох шин, шевеля губами, шептала:
– Я умненькая, умненькая девочка…
Нуржамал ехала в родное село, выглядывая среди пассажиров хоть одно знакомое лицо. Знакомых лиц не было. Отец философски говаривал, когда не был пьян:
– Елу жылда ел жаңа, жүз жылда – қазан[110].
Въехали в село, прогрохотали мимо шеренги пыльных тополей, мимо школы с растянутым во всю ширь матерчатым призывом «Кел, балалар, оқылық»[111], мимо давно заколоченного досками сельпо, где хозяйничал когда-то дальний их родич Шадман-ага. Чем он только не торговал: липкими мучнистыми конфетами парварда[112], конской сбруей, высокими рыбацкими сапогами, соломенными шляпами грибком, которые никто не покупал. Женщины села носили только косынки, а мужчины, кто постарше, – тюбетейки. А рыбаков у них сроду не водилось: рыбачить негде. И никогда не было в сельпо действительно нужного – чайников, кастрюль, ситца, ниток, детских носочков и колготок.
Когда Нуржамал было лет семь, отец купил ей там алую бархатную шубку с капюшоном и двумя мягкими помпонами на веревочках. Шубка, за свою нестерпимую красоту вывешенная на самом видном месте, была всего одна. Отец только что получил зарплату и пришел прикупить кое-чего себе, да и дочку с собой взял. Важно махнул Шадману-ага: «Ну-ка, дай нам примерить».
У Нуржамал сердце зашлось от сладкого восторга. Шубка пришлась ей не вполне впору, размера на два больше. «В самый раз, на вырост, – одобрил Шадман-ага. – Зато потянешь за веревочки, капюшон плотно обнимет голову…»
Домой возвращались – отец довольный, Нуржамал, вне себя от счастья, вышагивала в заскорузлых сандалиях по пыльной дороге.
Дома мать подняла крик: «Куда ей такое носить, испачкает в первый же день!» – и сдала шубку обратно, сломив сопротивление Шадмана-ага… Тот выругался, швырнув рубли на прилавок: «Титтай қызыңа отыз сомды аяп қалдың ба, жынды қатын?»[113]
Едва Нуржамал переступила порог родительского дома, мать завела всегдашнюю волынку. Не спросив, как дочке живется-можется в городе, начала жаловаться на сыновей, на снох, на внуков. Особенно на старшую внучку. В школе был выпускной бал, так та месяц до него ныла, что девочкам и платья дорогие купили, и «басаношки», и золотые украшения, а у нее одной ничего нет…
– Ты забрала бы ее к себе в город… Пусть бы помогала. Что тут болтаться по аулу?
– Мам, куда я ее заберу? У меня что, квартира своя есть или дом? Сама в чужом углу, как собака. Есть же у нее родители, пусть устраивают в колледж.
– Разве это родители… – мать всхлипнула. – Растила вас, сама недоедала, недосыпала. Мәсі[114] привезла мне?
– В следующий раз привезу, не до того было…
– Тебе всегда не до матери!
– Пойду самовар поставлю. А где все? – поднялась Нуржамал с места.
Редко, раз в год приедешь, даже чаю не догадаются предложить.
Мать заохала:
– Братья твои подрядились канал чистить от камыша. Может, и заработают чего-нибудь… Младшая келiн повезла сына в поликлинику, в район. Как весной отравился, с тех пор и лечат, горло обожгло, пищевод дей-ма, білмеймін[115]…
Как было Нуржамал не помнить происшествие с бутылочкой из-под кока-колы! Сноха налила туда моющее средство, а ребенок по этикетке решил, что это напиток. Тогда у Нуржамал выпросили деньги на лечение, она немедленно отправила.
Не семья, а тридцать три несчастья…
– Старшая третий день пропадает у подружки своей, негодницы Бекзат, чтоб им пусто было. Бекзат, как мужа посадили, словно с цепи сорвалась. Каждый вечер у нее бабский маслихат[116]. То в карты играют, ұятсыздар[117], то еще что-нибудь, – продолжала жаловаться мать.
– Жанибека посадили? Когда, за что?
