Среди учителей нашей школы самой яркой и даже экстравагантной была Юлия Николаевна Бондаренко – преподаватель английского языка. Она начала заниматься с нами в 5-м классе и вела уроки вплоть до окончания школы. Второго такого человека (с точки зрения психологического типажа) я в своей жизни больше не встречал.
Ей было в районе сорока лет, когда началось наше общение. Юлия Николаевна замужем никогда не была, после смерти мамы жила одна в двухкомнатной квартире в поселке Свердлова – отдаленном районе Дзержинска, куда надо было минут двадцать ехать на трамвае, что для нашего компактного города было весьма не близко. Район располагался около промышленного гиганта – оборонного завода им. Я. М. Свердлова, где начиняли взрывчаткой боевые снаряды.
Импульсивный характер, широкий культурный кругозор, которым она очень гордилась, любовь к детям, собственное понимание особенностей подросткового возраста, яркая внешность и многое-многое другое позволили бы написать о ней целую повесть.
Сначала она была для меня просто одним из учителей.
– Good afternoon, children![1]
– Good afternoon, Yulia Nikolaevna![2]
Это традиционное приветствие в начале урока звучало два раза в неделю. И великовозрастные лбы, в старших классах мы для нее все равно оставались этими самыми «children».
Английский язык она преподавала великолепно, выдумав свое ноу-хау. Для запоминания новых слов придумывались микроситуации, в которых надо было их задействовать. Подобные сценки позволяли не топорно заучивать новые слова и читать текст в учебнике, а вводили элемент творчества и снимали «зажим» при употреблении в устной речи. В Англии она, конечно же, никогда не была, поэтому произношение было таким, каким ее научили в Горьковском институте иностранных языков в 1960-е годы. С этой провинциальной спецификой оно передалось и мне.
Постепенно выяснилось, что Юлия Николаевна очень начитанный человек, живо всем интересующийся, любящий поболтать с учениками о литературе. Мы с Димкой сидели на первой парте прямо перед ее столом и достаточно часто затевали «общекультурные» диалоги на литературно-кинематографические темы, нанося ущерб учебному процессу. Естественно, ребята из класса это быстро подметили и нередко обращались ко мне с вполне понятными просьбами:
– Миш, давай поговори с ней о чем-нибудь в самом начале, а то я домашнее задание не сделал, а меня давно не спрашивали.
Превращать в систему эту маленькую хитрость, конечно, было невозможно, но и отказаться от нее тоже было трудно.
Время от времени я использовал безотказно работающий прием. Брал из дома какую-нибудь любопытную книгу и клал под учебник так, чтобы виден был ее краешек. Юлия Николаевна стремительно влетала в класс:
– Good afternoon, children!
– Good afternoon, Yulia Nikolaevna!
Она садилась за стол и открывала классный журнал. Через минуту-другую ее взгляд неизбежно цеплялся за уголок переплета:
– Что это у тебя за книжка, Миша?
– Да вот, Морис Дрюон, новая книжка «Негоже лилиям прясть».
– «Макулатурная»[3]?
– Ага.
– Ты уже прочитал?
– Нет, сейчас как раз читаю.
– Ну, потом дай и мне, пожалуйста. А ты предыдущие читал?
– Не все. «Железный король» и «Яд и корона» только.
– Понравились?
– В целом да, но Дюма мне больше по душе.
Дальше могло следовать более или менее продолжительное обсуждение содержания этих популярных исторических романов. Времени на проверку домашнего задания уже не хватало, и, к радости всего класса, Юлия Николаевна переходила к изложению нового материала. Так что в плохом знании иностранных языков школьниками Советского Союза есть частичка и моей вины.
Особым «пунктиком» нашей героини было внимание к «делам сердечным». Не имея семьи и детей, Юлия Николаевна весьма эмоционально проникалась первыми школьными увлечениями своих подопечных. Она не просто могла поддержать разговор на эту тему, дать совет или проявить участие, но и, пожалуй, даже стимулировала подростковые симпатии и интерес к противоположному полу. Она была классным руководителем в классе, на год младше нашего, и я хорошо знал сначала заочно, по ее рассказам, а потом и очно всех «звезд» и любимчиков. В этом классе, надо признаться, дети были весьма талантливые, и многие из них учились затем в лучших вузах Москвы – МГУ, МФТИ, МИФИ и др.
Но мы особо не контактировали, каждый класс, как правило, варился в собственном соку.
Одна из первых попыток наладить контакт закончилась провалом.
Как известно, в четырнадцать лет нас принимали в комсомол. Подготовка к этому была весьма тщательная: мы учили устав и историю комсомола, назубок знали, какие ордена и за что были на знамени Всесоюзного Ленинского Коммунистического союза молодежи, какие были основные съезды, и так далее и тому подобное.
Сначала выдвижение в комсомольцы проходило в классе, следующим этапом было собеседование и проверка знаний в школьном комитете комсомола, а в финале – в горкоме комсомола. Завершалось все вручением комсомольского билета. Я сам, проходя эти стадии, конечно, знал историю и устав со всеми подробностями, но на собеседовании в горкоме комсомола чуть не оплошал.
