Задача любого архива, как принято считать, – хранить свидетельства о прошлом и оберегать их от разрушения, пожара и забвения. Самым успешным архивом может поэтому считаться тот, который предпoлагает максимум защиты от разрушительного воздействия времени. Архив, хранящий пепел, очевидно, наиболее близок к такому идеалу неразрушимости. Пепел нельзя разрушить, сжечь или еще как-то уничтожить, его можно разве что развеять. Но даже развеянным архивный пепел всё же сохраняет свое виртуальное единство как возможность заново его собрать. Инсталляция Ребекки Хорн «Концерт для Бухенвальда» представляет собой в первую очередь такой архив собранного пепла. Пепел здесь хранится в больших витринах, которые обрамляют зрительный зал и чем-то напоминают книжные шкафы старых библиотек, где расставленные за стеклом книги выступают и архитектурным завершением, и украшением пространства.
Первое впечатление, которое мы испытываем, входя в такие старинные библиотеки, – это визуальная привлекательность самого колорита, который создают старые книги в застекленных шкафах. Точно так же и в инсталляции Ребекки Хорн входящий в нее зритель сразу замечает, что пепел в витринах цветной, и потому он тоже привлекает нас своим эстетическим воздействием. И, как и в старинных библиотеках, строгая геометрия витрин и холодность, отстраненность стеклянной стены придают всей инсталляции особенно торжественное настроение, внушают благоговение. В то же время мы с первого взгляда воспринимаем этот пепел не как некую бесформенную, сыпучую, изменчивую массу, но как нечто компактное, окаменевшее, ставшее твердью, каменным монументом. Перед нами предстает пепел как архивная единица, выделенная из состояния разрозненности, из своей диаспоры и перемещенная туда, где она может вновь обрести самодостаточную, целостную форму.
Однако эта новая монументальная форма, которую обретает собранный и заархивированный пепел, не имеет никакой явной или миметической связи с теми вещами, что некогда сгорели, породив этот пепел. Пепел не сохраняет никакой визуальной памяти о сгоревших предметах или телах – в отличие от «естественных» гниения и разложения, в которых на всех этапах трансформации, деформации, распада и растворения неизбежно остается какое-то миметическое сходство с изначальной формой. Кремация тела или вещи влечет за собой его радикальный переход к не-миметическому, абстрактному и беспредметному состоянию. Если присмотреться к традиции хранить человеческий прах после кремации в урне, заметно, что подчеркнуто искусственный, конвенциональный вид традиционной классицистической урны еще более подчеркивает радикальный разрыв с формой человеческого тела. Ребекка Хорн в своей инсталляции показывает пепел в виде больших блоков и тем самым делает акцент на этой утрате изначальной органической формы, заменяя классицистическую урну жесткими геометрическими, минималистическими формами, которые указывают на радикальный разрыв со всеми попытками мимезиса – разрыв, который авангард ХХ века осуществил при помощи геометрической абстракции.
Более того, из этого пепельного архива Хорн удаляет не только все миметические подобия, но также и все малейшие материальные следы сходства с сожженными предметами. Собранный ею пепел – однородная масса, из которой уже невозможно вычленить «индивидуальный» прах, оставшийся от той или иной конкретной вещи. Все пеплы перемешаны. Границы, разделявшие конкретные тела и предметы, исчезли. При таком смешении тел все их индивидуальные, отличительные и зримые черты растворяются и распыляются. Разница между индивидуальным предметом и окружающей его средой перестает определять судьбу этого предмета. Растворение всех вещей в их пепельном состоянии непосредственно указывает на самую древнюю и одновременно самую современную из всех утопий, которые уже многие тысячелетия господствуют над политическим и художественным воображением человечества. Речь идет об освобождении человека от онтологически предопределенного одиночества и входe в единую и всеобъемлющую общность со вселенной как целым. Холодный коллективизм пепла наглядно представляет воплощение этой утопии – гораздо более успешное, чем чрезмерно расхваленное экстатическое братство, к которому столь многие стремились.