Для Чернышевой, как и для Пролеткульта, каждый человек изначально уже художник. Поэтому в ее интересы не входит своими художественными умениями возвышать простых людей до статуса художников. Она, скорее, нейтрально и объективно документирует их попытки эстетизировать собственный быт – создавать искусство внутри жизни.
Есть один важный аспект, который решительно отличает искусство Чернышевой от ее русских и советских предшественников. Русское реалистическое искусство, так же как и авангард и соцреализм, интересовалось прежде всего темой человека трудящегося. Передвижники с их социальным реализмом изобличали тяжелые условия, в которых приходилось жить и работать русскому народу. Русский авангард воспевал творческий потенциал масс, революционную силу промышленности и сельского хозяйства, приравнивая обычный труд к труду творческому. Процитируем теоретиков русского авангарда, чтобы воссоздать тот исторический фон, на котором выступает современное русское искусство.
Алексей Ган в своей программной книге «Конструктивизм» (1922) пишет: «Не отображать, не изображать и не интерпретировать действительность, а реально строить и выражать плановые задачи активно действующего класса, пролетариата… И именно теперь, когда пролетарская революция победила и ее разрушительно-созидательное шествие всё дальше и дальше прокладывает железные пути в культуру организованную с грандиозным планом общественного производства, – и мастер цвета, и комбинатор объемно-пространственных тел, и организатор массового действия – все должны стать конструктивистами в общем деле сооружений и движений многомиллионных человеческих масс»[59]. Николай Тарабукин, напротив, в своем эссе 1923 года «От мольберта к машине» заявляет, что художник-конструктивист не должен играть формирующей роли в процессе современного общественного производства. Его функция – быть пропагандистом, отстаивать и восхвалять красоту индустриального производства и открывать зрителю глаза на эту красоту[60]. Социалистическая промышленность как таковая, без каких-то дополнительных художественных вмешательств, выступает как нечто доброе и прекрасное, так как она – плод бескомпромиссного уничтожения любого «излишнего» люксового потребления вместе с самими общественными классами, это потребление осуществлявшими. Далее Тарабукин пишет, что коммунистическое общество уже само по себе есть беспредметное произведение искусства, поскольку у него нет другой цели, кроме себя самого. Иными словами, классический русский авангард тоже пришел к выводу, что искусство должно перестать творить и начать документировать творчество трудящихся масс. Простые люди здесь достойны прославления только как рабочие люди. То же самое относится и к Пролеткульту, который просил своих членов-рабочих предоставлять описания их труда. И то же самое относится к социалистическому реализму: его интересовала жизнь простых людей, но лишь постольку, поскольку эти люди выступали строителями нового коммунистического общества. Только участие в коллективном труде оправдывало простого человека: даровало ему социальное достоинство и право на репрезентацию в искусстве.