Спасский, говоря коротко, с самого начала жил жизнью, в самом лучшем случае, полупрофессионала, частичного профессионала. И это, в основном благодаря огромнейшему дарованию, позволило, правда, не с первой попытки, взойти на шахматный Олимп. При встрече (сколько-то длительном взаимодействии) со 100 %-м профессионалом (в котором проглядывал уже и супер-профессионализм) Борис Васильевич был обречен. Страшновато подумать, как сложился бы рейкъявикский матч, будь он безлимитным: по собственному признанию Спасского, он к последней (проигранной им, 7-й проигранной) партии «сломался». Удивительно, как этого не произошло раньше!
В сущности, матч-72 уже не имел особого смысла: Фишер доказал, правда, не в персональном сопоставлении с самим чемпионом, что он играет сильнее всех, а главное — что как-то старались все-таки не замечать — подготовлен не то что лучше, но как бы иначе, чем остальные претенденты, куда более основательно, куда более прочно.
И на острие этой подготовки находилось то, что находится и сейчас, так сказать, в авангарде упований Фишера: партнеры не так, как он относящиеся к шахматам, не могут не ошибаться — грубее и чаще, чем он, пожалуй, — нелепее… Второй матч со Спасским подтвердил то, что в подтверждении, ни теоретически, ни практически, считаю, уже не нуждалось.
Таким образом, Фишер вольно или невольно обеднил, совершенно сознательно, свою игру, пошел на сужение диапазона приемов выигрывания, если так можно выразиться.
Это (такое) сужение позволило и позволяет ему все более блестяще, отточенно совершенствовать свою позицию, внутреннюю, особым образом организовывать и поддерживать мир ожиданий (ошибки партнера).
В подавляющем большинстве случаев Фишер «хладнокровнее» относится к результату (возможному) партии. Ему не надо ее обязательно выигрывать (или сыграть вничью). Важно достойно провести и завершить исследовательский процесс — совместно с партнером, собеседником, участником равноправной дискуссии. Он более «наблюдателен», он в большей мере способен смотреть на все происходящее натренированным, «объективирующим» взором.
И он — ограничивает как бы свои возможности, свою структуру ожиданий. Овладев полностью (редкий случай в шахматах, если не единственный) техникой позиционной игры (на самом деле, понятно, овладение непрестанно попросту пополняется, совершенствуется, растет), он подмечает неточности ожидаемые: ему ведь кое-что известно об образе жизни того или иного противника (пардон, партнера), о его «отклонениях» от профессионализма, от беззаветного служения шахматам, то есть — такого, какого они только (!) и требуют. Шероховатости, промахи, ошибки, просмотры и т. п. — они, так сказать, на кончике пера фишеровского соавтора. Они не могут не следовать друг за другом — хотя бы потому, что безупречность отношения Фишера к Игре, как правило, — да практически уже всегда — выше, нежели у его визави. И, следовательно, надо тщательно, неотступно сосредотачиваться (сосредоточиваться тоже) на, грубо говоря, подлавливании, на «оформлении» победы — благодаря подмечанию (подмечиванию) отклонений от классических, позиционных, более чем испытанных, истинных и, пожалуй, единственных — для Фишера по крайней мере — линий.
Рейкъявик-72 принес ужасающие результаты.
Югославия-92, может быть, чуть менее рельефные.
Открываю Гоголя, собрание сочинений, повести, том 3-й, Москва, «Художественная литература», 1959. «Шинель», стр.131: «Один директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую (разрядка везде моя — Л.Б.)службу, приказал дать му что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение в присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-какие глаголы из первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: „Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь“. С тех пор оставили его навсегда переписывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало».
Мудрый гоголевский герой, казалось бы, вогнал себя в самую тупую, примитивную часть работы, превратил(ся) в автомат. Но представим себе некий конкурс, соревнование переписчиков. Там будут сравниваться не только почерки (по красоте — субъективные судейские оценки — эстетичности, разборчивости), но и приниматься во внимание количество ошибок: жюри должно включать в себя специалистов в области грамматики, правильности русского языка. И вот их оценки, во всяком случае подсчеты описок, ошибок, помарок, совершенных при переписывании совершенно одинаковых или сопоставимых, сходных по сложности текстов — это уже в какой-то, а может быть и в почти полной, мере объективный показатель.
