Часы смерти [Литрес] полностью

– Время от времени мне чудилось, что я слышу его шаги, – заговорил Хастингс, – или что я видел, как он, промелькнув, исчезает за трубой. Я думал, кто-то следит за нами, но, понимаете, никто никогда не подходил к нам с разговорами об этих свиданиях, поэтому я, естественно, решил, что все это лишь игра воображения. И я не делился своими подозрениями с Элеонорой. Не хотел ее тревожить.

Видите ли, нашим первым правилом было, что я буду брать наверх книги, а Элеонора будет помогать мне изучать их. Не смейтесь! – Он посмотрел вокруг сердитым взглядом. – Это правда. А почему бы и нет? Элеонора раздобыла несколько подушек и фонарь, она держала их в сундуке, который стоит на том крошечном чердачке прямо под крышей. Трубы закрывали фонарь так, что его ниоткуда не было видно. Иногда, когда горел свет, мне казалось, я слышу, как что-то шуршит и скребется; а один раз то, что я принял за навершие трубы, вдруг сдвинулось в сторону, и я увидел звезды в проеме между домами.

Когда сидишь там наверху ночью, в тишине, словно отгородившись от привычного рационального мира, в голову лезут дикие фантазии и не оставляет чувство, что кто-то следит за тобой, даже когда вокруг никого нет. Так что толком я ничего не видел – до сегодняшней ночи.

Он нерешительно замолчал. Красивое лицо, раскрашенное йодом будто бы для какого-то невообразимого маскарада, выглядело безжизненным и слабым. Он оглянулся через плечо, поднял перевязанную руку, чтобы поправить галстук своего живописно разодранного костюма, поморщился при этом, словно сделал себе больно, и опять уронил ее на подлокотник.

– Ну так, значит… теперь про окно. Вообще, я и заметил-то его только потому, что с Элеонорой мы встречались не раньше четверти первого, ну и я решил подурачиться, чтобы как-то скоротать время. Дом запирают на ночь в половине двенадцатого, и к четверти первого все как раз успокаивались. Но я всегда приходил заранее. На полчаса раньше установленного срока. Черт возьми, – он заерзал в кресле, – ну, вы знаете, как это бывает. Так что с полчаса я неслышно бродил по крыше: вечером я всегда надевал теннисные тапочки. Во время этих прогулок я и обратил внимание на окно сбоку…

– Погодите минуту. Когда это было? – прервал его Хэдли, до сих пор писавший без остановки.

– По крайней мере месяца полтора назад. В теплую погоду, когда окно было приоткрыто. Сверху почти не слышно, о чем говорят в комнате, если только не приложить ухо вплотную. А когда Боскомб до конца задергивает занавески, вообще ничего не разобрать. Но в ту ночь я кое-что расслышал, поэтому обогнул трубу и спустился по крыше к окну. Может быть, кто-то и знал, что я в любое время могу случайно оказаться на крыше, но только не они, даю вам голову на отсечение. А когда я услышал начало фразы… – Он с трудом сглотнул. – Боскомб сказал – я никогда этого не забуду, – он сказал: «Единственное, что меня смущает, достанет ли у вас мужества наблюдать за убийством, Стенли. В остальном все очень просто. Убийство завораживает. Убивать очень интересно». Тут он рассмеялся. «Поэтому вы и застрелили того беднягу-банкира: вы полагали, что сможете это сделать безнаказанно».

Последовало долгое молчание. Здоровой рукой Хастингс пошарил в кармане и достал портсигар, словно для того, чтобы вернее держать себя под контролем.

– Это, – продолжал он спокойно, но чуть быстрее, – было первое, что я услышал. Я вытянул шею и заглянул в ту часть окна, которая не была закрыта шторой. Я увидел спинку большого синего кресла, оно было повернуто к двери и стояло там, где обычно. Сбоку спинки я заметил часть чьей-то головы. Боскомб расхаживал перед креслом. Он курил сигару. В руках у него была открытая книга. Абажур лампы был слегка наклонен, поэтому я отчетливо видел его лицо. Он все шагал, не останавливаясь, взад-вперед, взад-вперед и говорил на ходу, улыбаясь этой своей гнусной улыбочкой. И он ни на секунду не отрывал глаз от человека в кресле…

Странно все это, – неожиданно сказал Хастингс. – Он был в маленьких очках, стекла отсвечивали, и мне не удавалось поймать выражение его глаз. Но когда я был еще мальчишкой, у меня была тетя, которая проповедовала отказ от вивисекции; она имела привычку расклеивать свои бесчисленные плакаты в самых неожиданных местах. На одном, помнится, был изображен врач… Так вот, именно о нем мне и напомнило выражение лица Боскомба, и он улыбался.