Часы смерти [Литрес] полностью

Меня так трясло, что пришлось растянуться по скату крыши во весь рост. Пальто сбилось мне под мышки и, понимаете, так все перекрутилось, что чертова газета понемногу вылезла из кармана. Повернув голову, я мог видеть ее так же… так же близко, как человека, который собирается в вас стрелять. Лунный свет падал прямо на нее, и я прочел сверху дату: «Четверг, 4 сентября».

Он с шумом втянул в себя воздух. Огонек его сигареты как-то криво, вдоль одного бока, добежал до середины. В полной тишине он продолжал:

– Потом Боскомб заговорил снова, и тут я узнал, как он собирался все это проделать…

Этот Хастингс, подумал Мельсон, мог никогда не выдвинуться в знаменитые адвокаты, но как рассказчик он, несомненно, обладал большими достоинствами. Он, очевидно, и сам понимал, что полностью завладел вниманием своих слушателей: ничей стул ни разу не скрипнул и даже карандаш Хэдли на время застыл без движения. На губах Хастингса играла кривая усмешка, из-за которой он казался старше своих лет. Было слышно его тонкое свистящее дыхание.

– Когда я опять заглянул внутрь, – заговорил он, – я не помнил ни где я нахожусь, ни который теперь час, я не видел ничего, кроме этого прямоугольника света, оставленного незадернутыми шторами. Сверху мне была видна правая половина спинки высокого кресла, повернутого, как и тогда, к двери, и сама двойная дверь, а также часть ширмы справа от них.

Стенли стоял, положив руку на ширму. Его лицо приобрело зеленоватый оттенок, и его трясло так же, как и меня. Боскомб стоял рядом с лампой, вставляя патроны в обойму автоматического пистолета. У него был такой вид, словно его подташнивает, но он улыбался, и рука его была тверда и двигалась уверенно. Он потянулся за самим пистолетом, лежавшим на столе, – ствол показался мне несоразмерно длинным, но через минуту стало понятно, что к чему, – и вставил в него обойму: клац! Тут Стенли выдавил из себя: «О боже! Я не могу смотреть на это! Меня кошмары замучают, если я буду смотреть!» Боскомб в ответ лишь терпеливо повторил ему весь план, проверяя заодно, все ли предусмотрено, и вот тогда я понял.

Он исходил из принципа, изложенного еще месяц назад, что для «эксперимента» должен быть выбран человек, чья кончина, по его мнению, вряд ли «задержит процесс просвещения человечества». Что, – Хастингс повернулся и швырнул сигарету в камин, – было с его стороны просто на удивление благородно. Во-вторых, жертвой должен был стать человек жалкий и конченый, хорошо известный в округе, который, по общему мнению, вполне мог отважиться на грабеж. Поэтому он остановился на самом подходящем: безвестном бродяге, постоянно околачивавшемся в соседнем пабе, – его кандидатуру он рассматривал целую неделю. Он предусмотрительно позаботился о том, чтобы у этого человека были основания затаить на него злобу. Для этого он публично обратился к хозяину паба с недвусмысленной просьбой не пускать это отребье в бар.

Кто-то из присутствующих в комнате издал сдавленное восклицание, но Хастингс ничего не услышал.

– Он уже несколько раз ронял в баре намеки, что, дескать, у него в доме повсюду валяются деньги и разные ценные вещи… Кстати, – задумчиво проговорил Хастингс бесстрастным голосом, – раз уж об этом зашла речь, Элеонора сказала мне, что Боскомб действительно приобрел у ее старика очень дорогие часы. Никаких там устройств или сигнализации, в отличие от старика, он не устанавливал, часы лежали в бронзовой шкатулке у всех на виду. Элеонора говорила, что это была ее самая любимая вещь во всей коллекции ее опекуна.

Итак, он все подготовил. В тот вечер он разыскал бродягу, позаботившись, чтобы их никто не видел вместе, притворился, что раскаивается, и предложил отдать ему свой старый костюм, если тот придет за ним поздно вечером. Дома он приготовил все для ложного ограбления, потому что…

Доктор Фелл открыл глаза и резко прервал его:

– Минуточку, сынок. А не боялся ли этот прозорливый джентльмен, что бродяга – ведь он все время принимал его именно за того, кем тот казался, – возьмет и расскажет кому-нибудь, как ему повезло, что Боскомб пригласил его в дом, пообещав ношеный костюм?

Лючия Хандрет удивленно вскинула брови.

– Но, Дон, – воскликнула она, – разве ты не помнишь? Или ты не расслышал, что я говорила тебе там, в комнате? Бродяга был…

– Я повторяю свой вопрос, – вмешался доктор Фелл. – Успокойтесь, мисс Хандрет. Я не пытаюсь скрыть факты. Дело лишь в том, что мы не можем терять время, отклоняясь от темы.

Хастингс угрюмо размышлял над вопросом доктора Фелла:

– О, Боскомб подумал и об этом. Он сказал, что его нисколько не волнует, расскажет бродяга о приглашении кому-нибудь или нет. Он даже надеялся, что расскажет. В этом случае, после того как все будет кончено, его слова расценят как еще одну ложь, сочиненную этим человеком, чтобы оправдать свое присутствие в доме, если его там увидят. И никто даже не усомнится в том, что это ложь, поскольку всем было известно, что Боскомб его не выносил.