Часы смерти [Литрес] полностью

– Намерены сражаться за каждый квадратный дюйм своей территории, не так ли? Ну, дело ваше. Ни одно из этих возражений гроша ломаного не стоит… Карвер подозревал, что этот человек – полицейский (он сам нам так сказал), а Лючия Хандрет знала это наверняка (тоже с ее собственных слов). Теперь посмотрим, насколько велика вероятность того, что оба они будут держать эту новость в секрете и никогда ни с кем не поделятся своими впечатлениями. Такая вероятность практически равна нулю! Новость все равно выплывет наружу, пусть даже в каком-нибудь праздном разговоре. Если у Карвера были свои причины опасаться, что его любимая воспитанница замешана в геймбриджском деле (как, по вашим словам, он вам сказал), он бы так или иначе намекнул ей на это. Короче, существует десяток путей, как она могла бы об этом узнать… Особенно если учесть, – сказал Хэдли, пытаясь раскурить трубку, – что она, вероятно, подозревала, что кто-то в доме шпионит за ней, знает ее секрет и готовится рассказать полиции о том, что…

– А! – выдохнул доктор Фелл. – Вот мы и вернулись к нашему таинственному обвинителю, не так ли? И кто же это был?

– Миссис Миллисента Стеффинз, – спокойно ответил главный инспектор. – И я назову вам несколько весьма веских причин, почему я так думаю, черт меня возьми. Я не стану настаивать на тех очевидных фактах, что, во-первых, она относится как раз к тому типу людей, которые пишут анонимные письма, следят за домашними и тайком обращаются в полицию; во-вторых, ей, скорее всего, известно о тайнике за панелью, о котором вряд ли будет знать жилец или гость; и, в-третьих, она должна была хорошенько позаботиться о том, чтобы Карвер не понял, кто первый обвинил его любимую воспитанницу и пустил полицию по ее следу… Вот, – сказал Хэдли, и губы его медленно расползлись в усмешке, – вот вам мое объяснение упорного молчания обвинителя безо всякой там туманной чепухи. Я не стану тогда говорить…

– Хорошо-хорошо, – запальчиво перебил его доктор Фелл, – забудьте все, что вы не станете говорить. Сотрите и изгоните из своей памяти вещи, которые, на ваш взгляд, не стоят упоминания. Мне интересно, что вы можете сказать о Стеффинз?

Хэдли легонько постучал мундштуком трубки по передним зубам.

– Я попрошу вас вспомнить беседу с ней об Элеоноре.

– Так. И что там с этой беседой?

– Вы, без сомнения, согласитесь, что трудно встретить человека болтливее ее?

– Да.

– И что она кричала на весь свет о любовных свиданиях Элеоноры на крыше, о ее неблагодарности, эгоизме, жадности – по сути, обо всех ее пороках, кроме…

– Да-да, я слушаю.

– Кроме, – повторил Хэдли, подавшись вперед после паузы, – единственного, который в самом деле важен для этого расследования и важности которого она не могла не понимать. Она должна знать о клептомании – а ведь подленькое исподтишка упоминание об этом принесло бы девушке гораздо больше вреда, чем все ее остальные нападки, – и тем не менее она ни словом не обмолвилась на этот счет – ни до, ни после того, как мы заговорили об ограблении «Геймбриджа». В данном вопросе она оказалась на редкость сдержанной. Ну просто слишком неразговорчивой. Когда разговор об убийстве в универмаге все-таки состоялся и мы прямо обвинили в нем одну из женщин, сказали им об этом в лицо, она и тогда не произнесла ни слова об Элеоноре – а ведь она прекрасно знала, что Элеонора была тогда в «Геймбридже»: она непременно поинтересовалась бы, почему Элеонора опоздала в тот день к чаю. Нам же она сказала лишь, что «Элеонора пришла позже». Опять она оказывается слишком скрытной. И не могло такого быть, как вы однажды попытались намекнуть, что она «не связывала с убийством никого из домашних», – как я уже говорил, мы прямо объявили, что одна из них ударила ножом дежурного администратора. Нет, Фелл. Она зашла слишком далеко, невероятно далеко в противоположном направлении, опасаясь, как бы никто не заподозрил, что именно она обвинила перед полицией любимую воспитанницу Карвера, его Элеонору. Она молчала так же, как обвинитель, потому что она и была тем обвинителем.

После этого взрыва красноречия Хэдли оперся на спинку кровати и энергично запыхтел угасающей трубкой, удовлетворенно поглядывая на раскрасневшееся лицо доктора Фелла.

– Я вижу, мы разбудили-таки старого медведя и он заворчал в своей берлоге, а? – В его темных глазах светилось удовольствие. – Вот что я вам скажу. Пока моя жертва не вернулась, делать мне нечего, и я чувствую себя настолько уверенно в данном вопросе, что готов начерно изложить свое дело от имени Короны. Когда я закончу, вы можете выступить от защиты, если захотите. Доктор Мельсон выполнит роль суда присяжных. А?

Доктор Фелл поднял трость и зло направил ее на главного инспектора.