О, юные ранимые существа, ещё детские души, но уже испытавшие на своей шкуре так много пакостных издевательств, что дойдя до планки дедов, не могли сдержать сладостного садистского удовольствия и давали выход накопленной мстительной энергии на салагах. Дотошные социологи открыли, что самыми ретивыми дедами становятся сыновья тех, кто в свои армейские годы был жертвой особенно низменных издевательств. Они-то и учат сыновей: бей первым, стреляй первым. Их сыновья тоже попадали под стандартные жернова дедовщины, но, как только переходили в разряд дедов, отыгрывались на салагах по полной программе. Через них отцы мстили за поруганную когда-то юную плоть; сыновья становились орудиями отсроченной мести отцов. Таким сыном униженного двумя прапорами отца был здоровенный, килограммов под девяносто, квадратный детина Санька Дубичев по прозвищу Дуб, ставший у дедов непререкаемым лидером и заводилой. Никто никогда не узнал о низком поругании прапоров, но затаенная злоба к армейским годам у отца Саньки вылилась в две реакции: он крепко пил и сына воспитывал зверем. При Санькиных габаритах и силище это было легко. Он бил всех, бил первым, бил безжалостно и надёжно. Благодаря силе и богатырским габаритам Санька почти избежал «учёбы» дедов, выдержав две схватки с ними, после чего те оставили его в покое, отыгрываясь на других. А как только Санька сам перешел в разряд дедов, он тотчас захватил лидерство и стал первым авторитетом при верной свите из пятерых подельников, которые и держали Дениса. Санька любил поглумиться над салагами и соратники с наслаждением внедряли его дополнительные «штучки» к привычным приемам дедовщины. А тут такой случай! Денис сам нарвался и подсказал казнь. Вот и захлебывался. Деды считали, что выдумка Дуба была для салаги, оскорбившего их любимое пиво, заслуженной карой. И потому были безжалостны. Влили ему одну банку, хотели и вторую, но больше ни в какую не лезло. «Посторонись, пацаны!» – приказал Санька и вылил мочу из другой банки Денису на голову.
Дениса вырвало.
– Чо, не нравится? – ехидно бросил Санька и сплюнул. – В следующий раз вольём другое, послаще. Подотри тут свою блевотину! – Он смачно выругался.
Деды ушли, оставив Дениса наедине со следами позора.
Почти теряя сознание от бессилия и ненависти, сжав зубы, машинально и покорно подтёр Денис кафельный пол душевой, у него хватило сил обдать себя ледяной водой, но добравшись до своей койки, он потерял сознание.
Когда очнулся, его била дрожь. В голове гудело. Денис прошептал: «Отомщу!».
Жизнь в одно мгновение развернула то, о чём он мечтал, уходя добровольно и с желанием на службу в славную российскую армию, на сто восемьдесят градусов, окрасив всё в чёрный цвет. Ещё вчера Денис неотвязно прикидывал, как бы получше накормить парней; теперь мозг всё отодвинул в сторону и в нём факелом вспыхнула неутолимая жажда мщения.
Наутро в части все уже знали о подлой экзекуции, проделанной Дубом над Скелетом. К выходкам дедов привыкли и все были их жертвами, в том числе и сами деды, когда были в разряде салаг. Школу унижений прошли все поголовно, даже Дуб, которого деды били табуреткой по заду и ставили в позу петуха. Силен был Санька, а все-таки и его деды сумели сломать пару раз. Но то, что Дуб придумал для Дениса, выходило за все рамки, хотя физически ему не причинили почти никакого вреда, разве что синяки на руках и ногах – крепко держали. Способ был похож на опускание у зэков и это всех покоробило. Одно дело ходить с синяками на заднице от ударов табуреткой или бляхой и при этом испытывать удовольствие от того, что выдержал и получил пропуск в разряд настоящих мужчин, и совсем иное дело быть опущенным. Денису сочувствовали, и никто не посмел над ним подтрунивать. Его в части успели полюбить, и любовь шла от самого что ни на есть солдатского нутра – от живота, от святого места, при скудной армейской кухне постоянно сигналящего о первичной биологической потребности.
Дело в том, что Денису пришлось помочь поварам, он солдат кормил и кормёжка его им очень полюбилась.
Служить в армию Денис пошел добровольно и даже с воодушевлением, хотя мог запросто остаться дома. С четырнадцати лет, после смерти родителей в автокатастрофе, жил он один с бабушкой, и её старость была для него вернейшим поводом просить отсрочки – ей исполнилось уже девяносто лет. Худой как грабли, почему всегда и везде мгновенно приклеивалось к нему прозвище Скелет, он решил, что в армии нарастит мясца. И бабушка не стала отговаривать, напротив, благословила. Знала его фанатичный характер, раз задумал, не свернёт, весь в отца, её единственного любимого сына. «Иди, Денисушко, иди. За меня не беспокойся, выдержу», – согласилась она с его решением. Бабушка ещё довольно бойко ходила, правда с тросточкой, сама готовила еду, и даже потихоньку-помаленьку прибиралась по дому, и Денис был уверен, что она выдержит. А кроме того, рядом были хорошие соседки, они всегда помогут.
