По словам Аслана, эту версию подтверждает свидетель, который сам чуть не стал жертвой похищения. В районе птицефабрики у села Дачное сотрудники милиции попытались посадить в свой «уазик» проходившего по улице местного жителя Магомеда Барахоева. Барахоев стал сопротивляться, в это время рядом остановилась машина, в которой ехали ингуши, они выскочили и отбили его. На следующий день Барахоев, скрывшийся в Ингушетии, дал показания на сотрудников Пригородного РОВД, имена которых вскоре были установлены. Однако следователь северо-осетинской прокуратуры отказался возбуждать уголовное дело против оперативников.
– Правоохранительные органы Северной Осетии покрывают эти преступления, – уверен Аслан. – Потому что эти преступления им на руку. Несмотря на то что Путин дал указ вернуть всех беженцев в Пригородный район до конца этого года, сейчас процесс переселения заглох.
Аслан отдал мне свой список, и я отправилась к родственникам пропавших мужчин. Ближе всего к Назрани – ингушское село Экажево. Здесь находится дом 32-летнего Аламбека Кациева. Его мать Софья с порога спрашивает меня, что установила Генпрокуратура. Объясняю, что я всего лишь журналист, и прошу Софью рассказать, как пропал ее сын.
– Да я сама ничего не знаю! – растерянно говорит она. – 22 июля уехал во Владикавказ к дяде. И больше я его не видела.
Дядя Аламбека Ибрагим Бойяев приезжает через полчаса, он подробно рассказывает, что полгода назад Аламбек вместе с ним уехал в Москву на заработки. Ибрагим клал паркет с национальным рисунком, Аламбек ему помогал. Москвичам национальный рисунок пришелся не по вкусу, и Ибрагим с племянником в начале июля вернулись домой.
– Я всю жизнь живу во Владикавказе, и там у меня хорошие связи. Я быстро нашел клиентов, – вспоминает Ибрагим. – Попросил Аламбека помочь. Мы должны были положить паркет в одной квартире и вернуться в Экажево – здесь строится мечеть, и нужна была наша помощь.
– Он ушел из дома около восьми, – включается в разговор Софья. – Я переживала – я всегда переживаю, когда он ездит во Владикавказ. Позвонила ему где-то в 9.15 утра, спрашиваю: «Где ты?» Он говорит: «Все нормально, я уже приехал, минут через 20 буду у дяди». Я перезвонила ему через полчаса, но телефон уже был отключен.
– Потом следователь сказал нам, что есть распечатка телефонных звонков, – говорит Ибрагим. – Они установили, что в тот момент, когда сестра звонила Аламбеку, он находился во Владикавказе в районе автостанции. Значит, там и пропал.
В дом заходит еще один его обитатель – 80-летний дед Аламбека Магомед. Он только что вернулся с похорон племянника – сотрудника милиции, погибшего при подрыве милицейской машины. Он говорит, что ежедневные убийства в Ингушетии ведут к истреблению народа. И что убийство семьи русской учительницы показывает, в каком положении находится все ингушское общество.
– Это распад Ингушетии, такого у нас никогда не было, – говорит он. – Русские раньше нормально с нами жили. Русские учителя наших детей учили. Это уже не люди, кто убивает учителей. Из-за них на ингушей смотрят как на зверей.
Старик замолкает, долго смотрит в окно. Софья горестно вздыхает. Ибрагим с беспокойством смотрит на отца.
– Найдите внука, живого или мертвого, – говорит строго старик. – Если нет уже человека, земле предать его надо.
Софья начинает рыдать.
Чермен, Пригородный район Северной Осетии. Во дворе дома Магомеда Таршхоева, пропавшего в начале июля, собрались старики. Они сидят на скамейках и что-то обсуждают. Брат Магомеда Мурат Таршхоев провожает меня в дом. Я спрашиваю, что он думает о похищениях.
– Это делают профессионалы, – говорит Магомед. – Но надо ждать. Следователь сказал, любая провокация может привести к войне.
Во внутреннем дворе сидят родственницы пропавшего Магомеда, они приходят сюда каждый день, чтобы поддержать его жену Малику. Среди них – жена еще одного пропавшего, Мухажира Гайсанова.
