– Он говорил спокойно, – вспоминает девушка. – Я так поняла, что у него проверят документы и отпустят. Я перезвонила ему через 20 минут, но телефон был отключен. У нас был следователь. Сказал, что водитель маршрутки, который знал брата, видел, как тот уходит с вокзала пешком. И еще они определили, что последний звонок был в районе автостанции. Говорят, на этой автостанции и на центральном рынке какие-то группы работают.
– У Магомеда были какие-то мотивы, чтобы взять оружие и уйти в горы? – спрашиваю я.
– Он бы никогда не ушел, не сказав, – качает головой Циэш.
– Он знал, как мать за него боится, – говорит Залина. – Особенно после смерти отца.
Отец Залины умер в 1995 году.
– Его избили на улице какие-то люди, – вспоминает Залина. – После конфликта 1992 года ингушей ненавидели. Отец ушел днем и не вернулся, мы нашли его на улице, он был без сознания. Мы на санках притащили его домой. Ему отбили все внутренности. Это было 21 декабря. 29-го он умер в больнице.
– Значит, все-таки у Магомеда был мотив, – говорю я.
– Нет, он никогда не ушел бы воевать, – повторяет мать. – Он все время работал. Он машины делал. И еще покупал на бойне шкуры, дома их сушил, а потом продавал. Он знал, что мы без него пропадем. У нас нет работы, в Осетии ингушей на работу не берут.
– А после Беслана не только с работой проблемы, – говорит Залина. – Нас все здесь ненавидят. Мы из дома боимся выйти. Даже в больницу ингушей не берут. Вот у сестры диабет, ей недавно плохо стало, мы вызвали «скорую» – нас не приняли в республиканской больнице. Сказали: «Вы наших детей убиваете, езжайте в свою Ингушетию». А в Ингушетии нам говорят: «Что вы сюда ездите, вы же в Осетии прописаны!» И куда нам деваться?
На центральном рынке Владикавказа очень шумно и многолюдно. Фотокорреспондент Сергей Михеев делает один снимок у входа на рынок, и мы заходим внутрь. Минут через десять в торговых рядах к нам подходят двое рослых парней в гражданской одежде и просят пройти с ними. Я спрашиваю, на каком основании мы должны идти с людьми без формы и каких-либо опознавательных знаков. Но парни непреклонны.
– Вы провели запрещенную съемку, – наконец говорит один из них.
Мы проходим через весь рынок, но у входа в какое-то небольшое здание я говорю нашим конвоирам, что внутрь мы не войдем.
– Давайте разговаривать на улице, где нас видят люди, – говорю я. – Может быть, мы зайдем и никогда оттуда не выйдем.
Подошедший к нам директор рынка обижается.
– У нас тут никто не пропадает, – говорит он. – Просто съемка на рынке запрещена.
– Но у вас нигде это не написано, – возражаю я.
– Видите вон тот памятник, – показывает директор на маленький мемориал с цветами. – Здесь погибло 50 человек. Их ноги и руки мы находили на крыше вон того павильона. Мы охраняем рынок так, как считаем нужным, чтобы никто больше здесь не погиб. Стирайте свои фотографии!
Через два дня я стояла на новом бесланском кладбище и слушала имена всех, кто погиб в школе № 1. Я видела много молодых и крепких мужчин, которые плакали у могил. Я спрашивала у знакомого чиновника, могут ли эти мужчины мстить ингушам. Чиновник сказал, что осетины – не варвары. И спросил, почему я не еду в Ингушетию расследовать убийство русских, которых «уничтожают по национальному признаку». Потом он показал на одного из бесланцев, стоящего у могил жены и двоих детей.
– У него никого не осталось, – сказал чиновник. И показал на группу парней, у которых погибла мать. И еще на одного человека, похоронившего пятерых.
– Ты можешь спросить у них, будут ли они мстить, – сказал чиновник. – Но я не могу. И никто в Осетии не сможет. У нас нет морального права. Люди ждали, что власть проведет расследование и накажет виновных. Но этого не случилось. И даже если эти люди взяли в руки оружие, чтобы мстить, – в этом виновата власть.
– Но вы же сами власть, – говорю я.
– Какая мы власть! – машет рукой мой собеседник. – Ни один из нас даже в оперативный штаб не входил. Нас никто не спросил, надо ли договариваться с террористами и как. Мы там были никто.
Потом я сидела на окраине кладбища и смотрела, как в небо поднимаются 334 воздушных шара. Ко мне подошел молодой человек в черной майке с надписью «Антитеррор». Он охранял кладбище в эти траурные дни. Я спросила его, кого бы он наказал за Беслан.
– Генералов, – сказал он.
– А ингушей?
– Ингуша убьешь, он потом убьет осетина, и это никогда не кончится, – сказал парень. – Мы не мстим ингушам. Но я точно знаю, что в Осетию их пускать нельзя. Они будут ислам нам насаждать. У них по 12 детей в семьях, а у нас – по двое, и тех убивают. Через десять лет вся Осетия будет заселена ингушами. А они с нами в мире жить не будут. Они вон русских у себя всех поубивали. А у нас в республике живут все национальности. Нет, мы никогда уже не сможем жить с ингушами.
На следующий день мне снова позвонил Аслан.
