– Неделю назад с сыном ездила в Нальчик, к врачу на консультацию, – говорит Хамсат. – Аллергия у сына сильная. Так нас на посту у въезда в Нальчик не пропустили. Сказали, что у них приказ министра Нургалиева чеченцев в город не пускать. Я вот вас спросить хочу. Нас никуда не пускают. В аэропортах детям в памперсы заглядывают. Женщин осматривают. А как арабы к нам в Чечню заходят? Почему мы не можем в соседние республики выехать, а ваххабиты из Афганистана к нам приходят? Кто позволяет им проходить? Это все Россия делает. Генералы ваши. Из Чечни сделали проклятое место.
– Многие из тех парней, кто был амнистирован, в горы ушли, – продолжает Ася. – Они уже не верят ничему. А чему верить, если я сама видела, как этих парней головами о ворота бьют. Деверю моему 60 лет, так его к воротам ставили, автомат к голове, пинком в спину. Подбегаешь туда, кричишь, а они в воздух стрелять начинают.
Я спрашиваю, виноват ли Масхадов в том, что происходит сегодня в Чечне.
– Масхадов просто был слабый, – говорит Хамсат. – Строже надо было быть.
– Он же был российский полковник, – возражает Ася. – Он был грамотный, образование в российской армии получил. Мы же его выбирали сами, честно, все голосовали за него. И вот вдруг сразу раз – и стал бандитом. А я вам скажу вот что. Ни Масхадова, ни Кадырова мы не виним. Виновата Госдума, правительство России, Кремль виноват. Мы сами друг с другом можем разобраться. У нас второй Афганистан сделали – в Афганистан тоже просто так вошли и уничтожили 14 тыс. мальчиков. А народ все равно не сдавался.
Женщины кивают, соглашаясь с Асей.
– Неужели вы думаете, что, если Масхадова или Басаева не станет, война закончится? – спрашивает Айза. – Дудаева убили – не закончилась. Хаттаба убили – не закончилась. Тогда только закончится, когда захочет Путин. Тут чеченцы ничего не решают. Чеченцы мира хотят.
– Но зачем же ваши парни уходят в горы?
– Им деваться некуда! – почти кричит Ася. – Они не к Масхадову идут, они отсюда бегут, потому что здесь их уничтожают! Вот сегодня все боялись на выборы идти, потому что говорили: теракт если будет, то военные его сделают. А все время в страхе нельзя жить. Вот молодые и не выдерживают. Их ведь воспитывали не бояться противника. Их ведь как горцев воспитывали!
– Мы в руинах живем, – уже тише говорит Хамсат. – В нас все время стреляют. Но у наших ребят есть сила, дух, воля. Россия давно бы сгнила от этой чумы, а мы живем.
– Пусть Путин остановит войну, – прерывает соседку Ася. – Пусть выведет войска. Чтобы мы сами могли выбрать своего президента. Сколько еще мы будем бояться жить? Идешь по городу и боишься, что сейчас под тобой что-нибудь взорвется. У нас все Аллаха просят: если суждено подорваться на мине, дай сразу умереть, а не калекой остаться. Калеку лечить надо, а денег ни у кого нет. В России пострадавшим от теракта платят 100 тыс. рублей. А у нас ничего не платят. Полсотни милиционеров расстреляли, и их семьи ничего не получат. На фугасах люди подрываются, и никаких компенсаций.
Ася встает, у нее красное лицо.
– Пойду валерьянку выпью, – говорит она нервно. – А вы если писать это будете, пусть Путин прочитает. Если он не видит ничего, пусть узнает. А то у нас 40 милиционеров расстреляли среди бела дня, а он прилетел на могилу к Кадырову, забрал с собой Рамзана и улетел. О наших мальчиках погибших – ни слова. Это он так нам сочувствие выразил?
Ася уходит, вслед за ней поднимаются Айза и Хамсат. Они на меня не смотрят. Я уезжаю из дома Умара поздно ночью. Ислам отвозит меня к избиркому, где идет подсчет голосов. В расположенном неподалеку предвыборном штабе Алу Алханова танцуют лезгинку, отмечая победу.
Десять лет назад, когда Россия начала боевые действия в Чечне, никто и предположить не мог, чем все это закончится. А закончилось все подобием мира, замешанным на страхе и деньгах. Мира, который чеченские чиновники и силовики покупают у боевиков за «откаты».
В Грозном у меня есть друг. Он прошел обе войны от начала и до конца – воевал против боевиков в рядах чеченской оппозиции. Когда кончились широкомасштабные боевые действия, был чиновником, пытался строить новый город. Но потом к власти в Грозном пришли другие люди, и ему объяснили, что он не на тех ставил и что вот этим другим он не нужен. Так мой друг остался без работы. Он хотел уехать из Чечни, но, пожив три месяца в Москве на съемной квартире, вернулся – как ни странно, он был честным чиновником и не сумел в свое время заработать денег, которых хватало бы для безбедной жизни в Москве. Теперь он перебивается в Грозном мелким бизнесом.
Я сознательно не называю имя моего друга – боюсь ему навредить.
Примерно раз в месяц он звонил и рассказывал о том, что происходит в республике. Иногда я звонила ему сама—его мобильный всегда был включен. Последний раз он позвонил десять дней назад. С ходу сказал:
– Я через три дня буду в Москве, на пару дней приеду, ребенка врачу показать. Зайду к тебе на работу, расскажу, что у нас тут происходит.
Голос был какой-то безнадежный. Я, конечно, не выдержала:
