Мы проносимся мимо лесов, рек и лугов, конца которых я не вижу, мимо холмов, синеющих вдали; едем по неизмеримо богатой стране, покрытой золотыми колосьями.
А над всем этим сияет немецкое солнце.
И мне хочется протянуть руки:
— Да! Германия прекрасна и велика, и достойна того, чтобы за нее мы пролили кровь.
Мы сошли с дороги, и нам приходится пересекать сжатое поле. Вчера здесь происходила битва — поле усеяно мертвецами. Раненых подобрали, но у живых не было еще времени предать земле мертвых.
Первый труп, который мы увидали, заставил смолкнуть наш говор. Сперва мы даже не поняли, что же это означает — эта безжизненно вытянутая новая форма; при виде этого солдата, как-то не верилось в его смерть. Язык так и чесался: казалось, что мы на маневрах и что товарищ, лежа во рву, разомлел на солнце и теперь ему дурно. Грубая солдатская шутка, веселый окрик мигом поднимут его на ослабевшие ноги.
— «Эй, ты, бедняга! Подними голову! Выше подбородок!»
Но слова застряли в горле; ветерок пахнул нам в лица разложением, и наши сердца содрогнулись, словно их сжала чья-то холодная рука.
Это была смерть! Теперь мы знали... Она вот какая... И мы отвернулись, и ледяная дрожь пробежала по нашим телам.
А потом число их все росло и росло.
И мы привыкли.
Странно — я смотрю на эти безмолвные лица, как-бы смеющиеся над нами, смотрю на эти раны, строящие нам фантастические гримасы, так равнодушно, словно меня это совсем не касается. Так мне все, что я вижу, кажется далеким, недействительным. Я чувствую себя так, будто эти трупы лежат в стеклянных ящиках в анатомическом музее, и я без всякого благоговения рассматриваю любопытными глазами эти научные препараты.
Иногда не видно совсем ран. Пули пробили мундир и незаметно прошли чрез мягкие части.
Самые причудливые положения приняли эти окоченевшие трупы, — словно смерть забавляясь изваяла разные фигуры. Некоторые схемы в ее творчестве повторяются: распростертые пред собою руки, судорожно сжимающие траву, — лицо, обращенное вниз — или вот тот, что лежит на спине, прижав руку к нижней части живота, словно желая унять сочащуюся из раны кровь.
Однажды мне пришлось в деревне присутствовать при убое баранов. Животное лежало, дожидаясь своего мясника. И когда короткий нож перерезал ему дыхательное горло и артерию, и кровь теплой струей начинала бить из горла, я не мог отвести взора от его большого глаза, все расширяющегося и пугливо выпученного, пока он не превращался в мутное стекло.
Здесь, на поле, у всех также стеклянные глаза, и они таращат их, глядя в небо. Они также вытянулись, как бараны на бойне... Ничего еще, если в тебя попадет пуля, и ты упадешь, сраженный на-смерть. Но если пуля пройдет через грудь или живот, и ты часами будешь гореть в жару, стараясь охладить растерзанное тело в мокрой траве, часами будешь глядеть на безжалостное голубое небо... и все только потому, что не хотят превратиться в стекло эти проклятые глаза...
Я отворачиваюсь от них, я заставляю себя не глядеть на эти пестрые изваяния издевающейся смерти...
И снова я уже далеко и сижу дома в своей рабочей комнатке. Передо мною так славно дымится кофе в чашке. Вот моя полка с книгами. С нее маняще смотрят на меня творения классиков, а предо мной лежит раскрытая моя книга книг: «Фауст». И я читаю, и чудное рабочее настроение нисходит в мою мятущуюся душу...
Дверь открывается. Маленькая девочка и карапузик, еле передвигающий еще ножонки, просовывают в дверь свои головки.
— «Папа, можно?»
Я киваю головой. Они радостно протягивают ручонки и бросаются ко мне: «папа!». И они уже взобрались ко мне на колени и едут: «едут на войну».
Но вот их мягкие руки обвиваются вокруг моей шеи, так что мне в конце концов приходится спустить их на пол... — Теперь отправляйтесь к матери.
Но вот...
Новая картина. Как ясно встает она предо мной. Мы в воскресенье после обеда отправились всей семьей к воротам у дамбы. Предо мною свежий, прелестный луг и свежие, прелестные личики обоих детей. Они поднимают возню в траве, гоняются за мотыльками, смеются мне и в восторге кидаются за мячиком, который я бросил им, играя. А над нами раскинулось небо, такое празднично-голубое, такое спокойное, как будто этому не будет никогда конца... И Дора улыбается мне своими кроткими глазами...
Я вздрагиваю — я чувствую ранец на спине, ружье, вижу трупы под ногами — Боже! возможно ли это! Как могут два таких различных мира так до ужаса близко соприкасаться.
И мы идем вдаль среди поля, свеже-усеянного молодыми мертвецами. Все молчат. Не слышно ни одной шутки. Как все украдкой отворачиваются, если на глаза попадается слишком изуродованный труп...
Что происходит в их мозгу?
Большей частью — это служащие, торговцы, ремесленники, рабочие и чернорабочие. Они сами еще не нюхали пороха, не были в огне. Вот почему они замолкли.
И вдруг рядом со мною раздается голос. Кажется, что этот голос отскакивает от молчания с сухим, костяным звуком:
— «Они валяются кругом, словно мусор».