Это заговорил гольштинец. Потом молчит и он, и у меня является такое ощущение, словно я могу читать в этих испуганных глазах, могу осязать, какие мысли ворочаются в их придавленном мозгу.
Все они явились из того другого мира, где нас лобзала жизнь, блаженной струей пробегая по нашим жилам. Мы были созданы людьми! Теперь же не имеет цены то, что мы были людьми. Теперь не имеет цены любовь и радость, не имеет цены здоровье и жизнь, теперь ценятся только кровь и трупы.
Как дрожали мы в том мире, когда в опасности находилась хотя бы одна только жизнь! Мы бросались в горящий дом, чтобы спасти от давно желанной смерти древнюю, разбитую параличом, старуху. Мы в декабре кидались в холодную реку, чтобы вырвать из тихих волн голодную нищенку. Мы не допускали, чтобы кто либо на виду у нас самовольно уходил из жизни. Мы снимали с веревки повесившихся, уже готовых испустить свой последний вздох, и снова бросали их в жизнь. Полусгнившим разбойникам мы, полные милосердия, давали новое тело посредством пилюль, эликсиров и микстур, при помощи лекарей, профессоров и хирургов, прижигая, разрезая и, пуская в ход электричество, мы снова удерживали уходящую жизнь; мы снова разжигали ее потухающий огонь при помощи кислорода, радия и всех элементов. Выше, священнее жизни не было ничего. Жизнь была для нас всем, самым драгоценным сокровищем в мире...
И вот здесь валяется это драгоценнейшее сокровище — здесь валяемся мы, брошенные и погубленные — презренные, словно песок на дороге... и мы шагаем через эти трупы, как через песок и камни.
„Нет лучше смерти в мире
Как смерть в борьбе с врагом“.
Все утро мы шли под палящим солнцем, не имея ни капли воды, так как местность была безводная, и дождь не шел в течение многих недель. Язык был сух, и в горле ощущалось жжение. Когда в полдень мы проходили мимо двора, где пришлось выпить последний глоток грязной воды, казалось, что вода испаряется во рту, еще не достигнув желудка. Потом мы шли все дальше, бесконечно долго, так что первый пушечный выстрел, донесшийся к нам издалека, показался нам почти избавлением.
Стрельба становилась все громче, и вскоре мы свернули с шоссе на боковую дорогу. Мы шли форсированным маршем. Лица у всехгорели от жары и жажды. Наша колонна была вся окутана тучей пыли. Вместо воды, рот был полон пыли; толстым слоем, словно мука, лежала пыль на щеках.
Мы спешили вперед, не говоря ни слова. Кусты боярышника с обоих сторон мешали что либо видеть. Ничего, кроме глухих шагов, двигающихся ранцев, черных дребезжащих котелков, криво торчащих ружей, спешки и пыли... Вот кто-то споткнулся о придорожный камень и чуть не повалился на спину переднему товарищу... это не вызвало смеха... мы идем почти бегом... Порой, когда в живой изгороди мимо нас промелькнет отверстие, мы видим, что передние ряды стрелков уже в поле... наконец задержка... стой... ружья долой... и мы проходим через отверстие в открытое поле... группами, между которыми пять шагов расстояния... впереди идет вытянувшаяся в длину линия стрелков с ружьями в руках... Перед собой мы видим лишь зеленые поля. Среди них резко выделяется желтое поле, засеянное брюквой. Перед нами, прямо против нашего фронта, темнеет лес... неприятеля нет и следа. Направо от нас люди идут уже вперед. Налево они пробираются еще сквозь изгородь. В воздухе стоит беспрестанный гул.
Я не вижу, где стреляют, не вижу, куда стреляют. Железным громом наполнен воздух. Словно кольцом обвивает мою грудь. Я ясно ощущаю, как моя грудная клетка содрогается, подобно натянутому резонатору.
Но что это такое?
Словно кнут щелкнул где-то... так звонко... так далеко... так отрывисто затрещало что-то, как будто в тире...
Вот вот падает кто-то рядом со мной, падает на ружье и не встает и не издает ни одного звука... огнестрельная рана в голову... вот что означает это щелканье кнута, оно доносится из лесу против нас. Там где-нибудь, на опушке, лежат неприятельские стрелки и направляют против нас огонь.
Что теперь делать?
Лечь... найти позицию... прикрытие!
Но команды не слышно. Мы подвигаемся равнодушно вперед, все ближе к лесу, словно нас эти пули не касаются. Еще ружейный огонь слишком слаб, мы недостаточно приблизились к неприятелю.
Жуткое ощущение — знать, что оттуда на нас направлены ружейные дула. Мы идем почти так же неровно и суетливо, как рекруты, марширующие в первый раз.
Я оборачиваюсь на ходу. Позади нас виднеются новые ряды стрелков, один ряд следует за другим, Это подкрепления, которые заполнят образующиеся среди нас пробелы.
Что же это такое ползет за фронтом по земле? Вот там и еще там... это так непривычно и странно. Они ползут назад с военного поля. И я вижу, как один из них пытается подняться, как он охватывает обоими руками ружье и тянется по нем вверх. И вдруг он простирает руки, падает назад и широко раскидывает ладони... они судорожно трясутся еще в траве... я, словно зачарованный, гляжу назад, между тем, как мои ноги продолжают идти вперед.