Этот идиот в ярком комбинезоне на пуговицах пялится на нас, когда мы открываем дверь и выходим, его мотает у стены, куда он уткнулся черепом, прямо в сопли, ужратый в говно, и я знаю, он размышляет, не пора ли доставать член и трахать. Информация несколько секунд пробивается сквозь лагер, клубящийся в его мозгах.
— А я-то думаю, чем вы тут занимаетесь, — смеётся он, уставившись на серебряную фольгу. — Я в том смысле, у нас тут голубых нету, ага? Не поднимут… голову в Слау, грязные ублюдки.
— Правительство проводит очередной закон, защищающий права голубых, через Парламент, на следующей неделе, — говорит Дэйв, открывает дверь и отходит, чтобы я мог пройти.
— Они же не собираются опять снизить разрешённый возраст? — спрашивает парень встревоженно.
— Нет, там другая тема, — говорит Дэйв, качая головой. — Они сделают это дело принудительным.
Дверь захлопывается, и до нас доносится нервный смех из туалета.
— Что будешь? — спрашивает Дэйв. Он наклоняется и делает заказ.
— Ты понравился этой цыпочке.
Может, он и прав. Он сбрасывает темп и расслабляется впервые за вечер.
— Хочешь криспов?
Качаю головой, тащу выпивку к окну и выстраиваю кружки в линию на столе, вижу, Крис достал кошелёк и передаёт по кругу фотографии Кэрол и детей, они изображают счастливую семью, пока он гуляет с друзьями. Дэйв смотрит на двух подростков, которые принюхиваются к его машине. Он стучит в окно, и они исчезают. Я громко смеюсь, чувствую, как вшторивает кокс, начинаю рассказывать про всякую новую музыку, которую стоит слушать, балаболю целую вечность, сосредоточившись на скулах, которые натягивают кожу на лице девушки.
До дома Сары — совсем близко, прямо по А4, сразу за Тремя Трубами, но перед торговым блоком, и мы едем в тишине, слушаем программу радио, водитель-скинхед настроился на репортаж о погроме, болеет за ребят, как будто это фашистов громят, большой логотип «Дельта Карз» с британским флагом во всё окно — напротив меня. Дорога к двери Сары темна, и я шатаюсь, пытаюсь это скрыть, сдаюсь и говорю, что я бухой. Мы карабкаемся по лестнице на второй этаж, мы в новом четырёхэтажном здании, с ковром в холле, и стены дрожат, когда я слишком резко захлопываю дверь. Внутри запах свежей краски и пластика, чистые и светлые комнаты освещены голыми лампочками, в больших окнах гуляют наши отражения. Сара идёт на кухню и возвращается с бутылкой водки. Меня больше не тянет пить, но я беру стакан, который она наполнила, за компанию. Не пил водку туеву хучу лет. Не могу вспомнить, когда пил в последний раз. Она идёт пописать, а я подхожу к окну и смотрю наружу, на пустую улицу и качающиеся деревья, лапы ветвей меняют форму в свете уличных фонарей. Сара возвращается, и мы сидим на диване, болтаем, смеёмся над Дэйвом.
— Этот парень влюблён в свою одежду, — говорит она. — Я дала ему орешков, и один упал ему на штаны. Я уж решила, что он сейчас заплачет. Он так испугался, что останется пятно. Может, и останется, но я сказала, если что, я его отстираю, чтобы он заткнулся. Женщинам вообще не нравится, когда здоровые мужики плачут.
Дэйв всегда был таким. Я давно его знаю, ещё с детства. Всё пучком.
— Он тебя любит, — говорит Сара. — Я же вижу, он любит тебя, как члена семьи. Он издевается, а ты слишком легко даёшь ему себя разозлить, это написано у тебя на лице, но если он тебе будет нужен, он сразу прибежит на помощь.
Не знаю, может, и так. Никогда об этом не думал.
— У нас с сестрой такая же фигня. Мы всегда собачимся. Одналсды мы не разговаривали друг с другом год, вышла какая-то тупая ссора, уже не помню даже, из-за чего. Но мы очень близки, что угодно друг для друга сделаем. Она всегда рядом, когда у меня кризис. Этот Дэйв тебе скорее брат, чем приятель.
Он мне не брат. Мой брат погиб много лет назад. Смайлз повесился на балке, у себя на чердаке, рядом с кучей старой одежды. Впрочем, Смайлз тоже не был моим братом. Он просто был мой лучший друг. Он был простой парень, честный пацан, который тронулся умом. Нет, мой брат умер, когда я родился. Он был моим близнецом. Я выжил, а он умер. Я никогда его не видел, но мы вместе росли в утробе. Говорят, под гипнозом можно оказаться в том времени, когда ты был эмбрионом, но я не верю, а даже если это правда, я бы не выдержал. Я родился первым, а мой брат остался там. Он был мертворожденным. Так и не заплакал, и не вдохнул свежий воздух. Ничего нельзя изменить, но я так и не смог понять, почему я выжил, а он умер. Это нечестно, и я не верю в судьбу. А Дэйв мне не брат.
— Ты понял, что я имею в виду. Он так считает, вот и всё. По крайней мере, он так себя ведёт. За болтливым языком обычно прячется махровая скромность. Следить надо за теми, кто сидит молча. Такое нахальное поведение женщин, конечно, злит, но он безвредный. Мой муж был тихий, как мышка, но уходил из дома и трахал всё, что движется. А однажды пошёл и вступил в армию. С тех пор я его не видела.
Позор. Женщинам приходится очень туго. Я откидываюсь и жду, что она расскажет.
