— Нет. Давай выкарабкивайся, и поедем на Север. Где я там буду его искать сама?
— Я знаю где, — с блаженной улыбкой протянул Авит.
— Вот и отлично. Поспи. Пойдём, Аргла, — она увлекла с собой сестру по всем их женским горестям. Та растерянно оторвала взгляд от Авита и вышла. Остался только лекарь дежурить у больного.
Если Ниов жив и по-прежнему ждёт Иссу, в чём Авит даже не сомневался, то есть только одно место на свете, где он будет её ждать.
У воды было прохладно. Старые дубы расступались, уступая место низеньким ивам любоваться своими кудрями, глядя в воду, как в зеркало. Лекарь то и дело сновал по берегу, скручивая жёлтые головки бессмертникам уже третий час.
Ниов дожевал травинку и позвал:
— Ксерев! Эй, Ксерев! Не устал ещё?
— Не устал. А ты давай, не рассиживайся. Тоже помогай.
— Эксплуатируешь больного! — с напускным возмущением возразил Ниов.
— Слушай, больной. Давай, чабрец собирай, а не болтай. И вообще. Ты вон как раз на бессмертник свой зад примостил. Вставай давай!
Ниов беззлобно рассмеялся и встал на ноги. Ксерев нагнулся за очередной головкой бессмертника.
— Ксерев! Пройдёмся… туда?
Тот поднял на него глаза, внимательно изучил его выражение лица, а потом кивнул.
— Пройдёмся.
И обречённо вздохнул.
Они побрели к Дубовой Обители. А по пути завернули, куда звал Ниов. Чуть ли не каждый день ноги несли Ниова на берег Истрицы. В то самое место. Там с высокого отрога видно, как под землёй, прямо под холмом, течёт другая река. Даже сама вода в ней — тягучая, мутная, будто опаловая. Та река только совсем небольшим краешком выходит наружу, чтобы принять в свои губительные воды и утащить с собой под землю Истрицу, которая врывалась в неё, сталкивалась и убегала в подземный мир, чтобы больше не видеть ни солнца, ни леса, ни всего подлунного мира. Леда.
Ниов сел на берег и уставился на устье. Ксерев стоял сзади, только поставил тяжёлый короб с собранными травами. Долго они молчали и слушали птиц и шум двух рек. Затем Ниов наконец спросил:
— Слушай, а тебе никогда не хотелось… ну… прыгнуть в Леду и всё забыть?
Ксерев усмехнулся, а потом скривился и отвернулся. Подошёл к Ниову и сел рядом на траву.
— А знаешь, я тебе даже немного завидую, Ниов. — Тот удивлённо уставился на него. — У тебя в жизни столько событий, что уже голова устаёт их все держать в себе. И тебе хочется что-то забыть. А у меня день как день, завтра как вчера. Только знания и навыки копятся с годами. Где моё, это «всё», которое мне хотелось бы забыть? А нет его!
— Голова устаёт… — немного сердито протянул Ниов. — Сердце устаёт! Сжимается и держит, как клещи.
— Сердце ты береги! Мы тебя в этот раз и так еле вытянули. А ты вон оно что, мой сударь, удумал: опять в реку забвения. Только теперь уж тут нет никакой Иссы, чтоб тебя оттуда вытаскивать.
— Нет Иссы… — растерянно протянул Ниов и посмурнел.
Помнить Иссу, думать о ней и не иметь возможности касаться её — это причиняло больше боли, чем вся боль вместе, какую он только испытывал в жизни. А боли на его веку было, как оказалось, много. В голове так и плыли воспоминания, которых не было после Леды. И которые вернулись теперь, когда дракон выжег яд, а вместе с ним и воду забвения, и дар Пылевого Волка. То и дело непрошенными гостями в мысли врывались какие-то сцены из прошлого. Служба в отряде Пылевых на южных границах. Всё, что происходило там, и чем совсем теперь не хотелось гордиться. Как он жил с этим до Леды?
И как он жил
А что же теперь? Нет, жизнь не встала в прежнее русло. Это была какая-то другая, третья жизнь с грузом всех воспоминаний о той, первой жизни отважного Пылевого Волка Эргона Сиадра, и о второй жизни немощного, израненного и лишённого памяти странника Ниова. Кто сделал так, что эта его третья жизнь стала вообще возможной? Исса.
Он откинулся на траву. Ксерев — за ним. И они долго так лежали, ни слова не говоря друг другу, и каждый думал о чём-то своём. Только здесь, вдали от шумных и суетливых городов — и Дайберга, и Кронграда — даже тревоги казались какими-то возвышенными. Их скрашивал шум реки, и птичий стрёкот, и перешёптывание дубовых крон. Ниов даже начал придрёмывать в травах на берегу, думая о том, что светлая грусть — это, наверное, целое искусство сердца.