«При Советской власти, – сказал как-то Юха, – я был бы заслуженным уважаемым профессором…» Но мне в голову не приходило, что он интересуется высказываниями наших политиков. Зачем он оставил мне тетрадь? Что все это могло значить? Что за видения проносились в затуманенном мозгу Юхи? Неужели нет никого, кто ответил бы за смерть свихнувшегося профессорского сынка, потомка трех великих русских адмиралов? Есть же какой-то козел, который предлагал ему отдохнуть на кислоте, уколоться?… Есть же кто-то, кто не позволял ему соскочить с иглы?…
Метель мела за окном.
Холодно было.
– Ты кто? – спросил Клим.
С юмором у него оказалось туго.
Такие, как Клим, мир воспринимают просто. Каковы мы, считают они, таков и мир. Возможно, сам Клим (Лёха Климов) никого не резал и не убивал, это точно, он разрабатывал маршруты наркокурьеров и прикрывал торговые точки. Круто накачан, наглые глазки поставлены близко, как говорят – сразу оба можно выткнуть одним пальцем. Не закрывая рта, Клим демонстративно жевал жвачку и время от времени спрашивал:
– Ты кто?
Лучше бы помолчал, подумал я. Зачем так выдавать неуверенность?
Но в общем я понимал, что Климу не по себе. Он сильно бодрился, но видно было, что ему не по себе. В конце концов, когда забивали стрелку, речь шла о ресторанчике «Весна», а Клима на полпути перехватили и привезли в этот подвал. Серый, типовой. Пыльный бетон, голая лампочки, пара деревянных стульев (кстати, тот, на котором сидел Клим, привинчен к полу). Еще чернела в углу чугунная батарея и валялся на тюфяке, прикованный наручниками к батарее, обмочившийся нарик. Нарик особенно сбивал Клима с толку. Клим ведь не знал, что нарик брошен в подвал не подыхать. Климу в голову не могло придти, что нарик по собственной воле решил переломиться, вот для надежности (чтобы не передумал) его и приковали к батарее.
Еще не нравился Климу резкий свет.
Клим морщился, всяко воротил морду в сторону, два злых глаза поблескивали как один. Он изо всех сил пытался понять, что за червяк прикован к батарее и почему под червяком мокрый тюфяк, но резкий свет голой лампочки бил в глаза; в общем, Клим видел только то, что должен был видеть.
Крепкий парень. Он мне сразу не понравился.
Но я не торопил Клима.
Пусть пообвыкнет, решил я. Пусть хорошо рассмотрит и запомнит обмочившегося нарика, прикованного к батарее. Пусть послушает, как нарик возится, стонет, пускает сопли, трясется в ознобе. Кумар – это всегда насморк. А нарик, он – клиент Клима, пусть теперь и бывший. Вот пусть Клим хорошенько рассмотрит и запомнит, как выглядят его клиенты. Ради очередных доз парнишка на мокром тюфяке, считай, начисто разорил отца. Клим, понятно, пальцем не коснулся бедного нарика, крутящегося, насколько ему позволяли наручники, на сыром тюфяке, раньше он никогда не видел его, не слышал о нем, но именно Клим, в конечном счете, сделал его таким, превратил в безмозглую тварь. Если такая простая мысль дойдет до Клима, подумал я, это поможет ему вернуть чувство реальности. В конце концов, должен Клим понять, что они тут на равных: он сам, и безымянный нарик. Такая мысль должна хорошо встряхнуть психику Клима. А то привык: один торгует, другой покупает. Один, значит, спихивает травку, героин, крэк, первитин, другой ловит кайф, потом догоняется димедролом. Так что, пусть Клим попривыкнет к обстановке, решил я, пусть присмотрится. В конце концов, стоны и сопли нарика его достанут, он занервничает. Он же не совсем зашибленный. Он наверняка слышал о некоем
