Человек Чубайса полностью

Голощекий ничем не напоминал лагерных авторитетов – законников, а спросил об Энске только потому, что думал об Энске. Множество бессвязных мыслей роилось в голове Вадика Голощекого. Лицо не выражало ничего, кроме любезного внимания, но внутри бушевал пожар, это дед Серафим почувствовал сразу. Голощекий знал, например, о смерти Трубникова, хотя пожар в нем бушевал не из-за Трубы. Про себя, кстати, он так и называл Трубникова Трубой и думал о нем с раздражением, хотя это было не то, что думал узнать Семин. Просто о чем-то Голощекий не успел договориться с Трубой. Какие-то деловые идеи, слишком большие, чтобы их можно было уловить по обрывкам мыслей, явно остались нереализованными. Жизнь вообще, кажется, достала Голощекого, потому что никакого ясного строя в его мыслях не было, его мысли перебивались жгучей тревогой, жгучей непреходящей болью, хотя ничего такого не отражалось на его чисто выбритом лице, освещенном привычной, как чистка зубов, улыбкой. Он думал об Энске, потому и спросил деда. А положение дел в Энске Голощекий находил нормальным. В Энске он теперь имел превосходное прикрытие, какой-то большой человек стоял за ним. С энским рынком, прочел дед Серафим хаотические мысли Голощекого, предстоит еще много возни, но, в сущности, дело сделано. Фонд помешал, конечно, но как без резких движений?

– Кофе? – спросил Голощекий. – Чай?

Он позвонил и секретарша, сгорая от любопытства, принесла поднос с чайничками, с горячим кофейником, со сливками, с печеньями и специальными сухариками. К дивану, стоявшему в кабинете, секретарша имела самое прямое отношение, понял дед. Но сегодня в ночной клуб (культуры) она собиралась не с Голощеким.

– Так ты из Энска? – повторил Голощекий.

На этот раз Серафим кивнул.

– Тебя кто-то послал?

Дед снова кивнул.

– А почему он сам не пришел?

– Боится крови, наверное, – дед строго подвигал седыми бровями. Он никак не мог ухватить мысль, в которую можно было вцепиться. Рынки… Азия… Золотая тропа… Это все было не то, о чем говорил Семин… Кажется, Голощекий оскотинился больше, чем думал Семин. Не ты рынки его интересовали… Совсем не те… И темп, темп… Теперь, когда валюта пошла, Голощекий нуждался в скорых результатах…

Вот только…

На секунду лицо Голощекого изменилось.

На секунду в глазах Голощекого мелькнуло странное выражение – не отчаяния, нет, какое к черту отчаяние? – безысходности. Безысходности, вызванной вовсе не положением дел.

Медленно погружаясь в хаос чужих мыслей, дед Серафим машинально смотрел на шелковые портьеры, по детски дивясь их явственно ощущаемой свежести, на огромную хрустальную люстру, сказочно переливающуюся в веселых солнечных лучах. И вдруг в этой счастливой игре теней и света он различил нелепую, совершенно невозможную в царстве чистоты паутинку.

Она медленно раскачивалась высоко над головой Голощекого.

Серафим поежился. Увидев паутинку, он как бы сразу понял, увидел причину безысходности, гложущей Голощекого. И понимающе спросил:

– Давно?

– Два месяца и четыре дня.

– Здесь похоронили? В Москве?

– А как по другому? Не в сраный же Энск везти.

– Она долго болела? – дед знал, что задает главные вопросы.

– Над ней дети смеялись, – Голощекий плотно сжал зубы. Его нисколько не удивили вопросы деда Серафима. Наверное, он давно ждал таких вопросов, может, сам себе задавал такие простые вопросы. Его лицо освещала автоматическая улыбка, не имеющая никакого отношения к тому, что он говорил. – Она была лучшим ребенком на свете. – Он не врал. – Я нанимал для нее специальных нянек, – он просто не мог врать. – Они ее не любили. Им нужны были деньги. Суки вислогубые, – без всякого выражения выругался он. Ненависть заполняла его всего. – Девочка была не такая, как все. Ну, ты, наверное, знаешь, как выглядит ребенок даун, – мрачно взглянул Голощекий на Серафима, хотя лицо его освещала все та же автоматическая улыбка. – Я возил девочку в Германию и в Швейцарию, я показывал ее израильским и бельгийским профессорам, но что даже самый лучший специалист может сделать с такой болезнью? Все они пидоры и придурки, так тебе скажу, дед, им только бы куш сорвать. – И безнадежно покачал головой: – Им не только на канцелярские расходы хватало.

– Сколько лет она прожила?

– Пять лет и шесть месяцев, – ответил Голощекий. Он не мог ошибиться даже на один день, так глубока была его боль. – Дети над ней смеялись. Няня выводила девочку во двор и дети ее дразнили. Она была не такой, как все. Это только сейчас она стала такой, как все.

– А жена?

Голощекий не ответил.

Но дед и не ждал ответа.