Человек и глобус полностью

Б а р м и н. Я должен буду заняться важной проблемой. Очень нужной. Приготовься к тому, что я стану молчать годами. Ты ничего от меня не узнаешь. Так надо. Я сам иду на это.

Б а р м и н а. Понимаю. (Пауза.) Георгий, ты твердо убежден, что именно ты, и никто другой, должен добровольно, наглухо закрыть свою душу?

Б а р м и н. В этом я вижу свой долг. Это страшное и опасное дело. В нем я обязан участвовать. Так написано на роду. Это моя судьба и твоя судьба. Готовься к тревогам и одиночеству.

Б а р м и н а. Больше ничего не говори. Я поняла. Пойму.

Б а р м и н. Сейчас бы чашечку кофе, того, настоящего.

Б а р м и н а. Георгий, но у меня пока ничего нет.

Б а р м и н. Да, да. Достань у дежурных хоть кипяточку. Из твоих рук он лучше всякого кофе.

Бармина уходит. Бармин поднимает штору. Уже утро.

Б а р м и н. Благословен день забот. Война разбросала всех. Где ученики? Товарищи? Молодые — на фронте. Кто из них уцелел? С кем начинать работы? Искать, искать. (Набирает номер по телефону, заглянув в записную книжку.) Товарищ Зуев? Говорит Бармин. Разбудил? Извините. Мне надо немедленно, любым способом, хоть пешком, попасть в Ленинград. Да, да. Прошу.

З а н а в е с.

Ленинград. Июнь 1943 года. Подвальное помещение. Большая, почти пустая комната. Простой стол, несколько табуреток. На столе телефон, бутылка, стакан. В глубине толстая железная дверь, похожая на те, что ставились в хранилищах банков. Справа видна часть лестницы к выходу. Под самым потолком — небольшие окна с наружными решетками, откуда в комнату падают лучи солнца.

Медленно, толчками приоткрывается дверь. Кому-то явно не хватает сил, чтобы разом распахнуть ее широко. В образовавшуюся щель протискивается  Ц в е т к о в. Он в шапке-ушанке, телогрейке, ватных брюках, рукавицах. Все его движения медленны, тихи. Он вносит взрыватель от немецкой морской мины, осторожно кладет его на один конец стола. Устало садится на табуретку, сняв рукавицы, дыханием отогревает руки. Потом с трудом набирает номер по телефону.

Ц в е т к о в (тихим, усталым голосом). Это я, Цветков. Вынул. Немного замерз. Сейчас выпью.

Кладет трубку, наливает из бутылки спирт, его оказывается ровно полстакана. Откуда-то из-под телогрейки достает кусочек хлеба. Немного отпивает. Медленно жует хлеб.

Сказка!

В подвал спускается женщина. Из-под платка выбиваются пряди седых волос. Поверх темного платья надета пелерина — уместная дань женственности в блокадном мире. В руке у пришедшей старенькая сумка — вместилище возможных и случайных благ. В постаревшей, похудевшей женщине трудно узнать былую  А н т о н и н у  И у с т и н о в н у  В е р н о в у.

В е р н о в а (присев на ближайшую табуретку). Вот я и нашла вас.

Ц в е т к о в (равнодушно). Зачем?

В е р н о в а (так же спокойно и монотонно). Сегодня теплый день. Солнце. Я и решила добраться до вас. Я давно знала, что вы вернулись в Ленинград. Почему-то захотелось повидать вас. Я — Антонина Иустиновна.

Ц в е т к о в (помедлив). Нет.

В е р н о в а. Это я, Юрий Семенович!

Ц в е т к о в (равнодушно). Нет. (Встает, подходит к ней, всматривается.) Святые угодники!.. (Чуть оживляясь.) Конечно, это вы! (Нежно целует ей руку.) Здравствуйте, здравствуйте, мой милый друг. Глаза у вас все такие же. А вот у меня зрение сдает, сдает… Почему я вас сразу и не узнал. Вы стали еще прекраснее.