Человек и глобус полностью

Т и х о н о в. Пусть между нами будет одна правда. Ты начала — позволь мне закончить. Я пойду новой дорогой. А начальству ты передай, что под их хитроумным руководством из меня действительно вырастал многообещающий творец эрзацев. Чиновник. В этом ты права. (Пауза.) Людям смертельно надоели премудрые доброжелатели, которые втравливали колхоз то в одну, то в другую благоглупость. И еще я преподнес им с апломбом плоды своего прожектерства. Господи, умереть можно! Что стоят одни чуть не венецианские окна! Отсутствие подполья. Надворные постройки в виде замков сквозного ветра. О, здешние колхозники еще тактичные, вежливые люди! Они старались не замечать мою наготу. Ну, а ты разнеси весть об этом пошире. Знакомые тебя не осудят… Ведь предел глупости — связать свою судьбу с цыпленком…

Л е н а. Если я тебя обидела — прости. (Пауза.) Мне тоже нелегко… И я не разлюбила тебя. Беда, что мы мало говорили откровенно, а если говорили, то не о том. Признайся: мы оба чуть-чуть рисовались друг перед другом, убеждая сами себя, что нам все нипочем, все достижимо, легко и просто. Тебе стыдно? Не пугайся. (Обнимая его.) Не пугайся. Я рада, что тебе хочется спрятаться от некоторых друзей. Помолчи. (Пауза.) Признаюсь: мне самой хочется забиться в темный угол и горько-горько поплакать. Я сделала все, чтобы угодить тебе, поддержать твою самоуверенность, а выходит — помогла ее добить… Что ж, такая я неумелая… Рухнули наши замки. (Пауза.) Родители уступят нам уголок, потеснимся… Впрочем, я не навязываюсь. Побудь один. Подумай. Я обожду. (Неслышно выходит.)

Тихонов с застывшей улыбкой смотрит перед собой. Входит  Д а ш а.

Д а ш а. Сергей Николаевич, Сергей Николаевич!

Т и х о н о в (оглянулся). Что? Что, Даша?

Д а ш а. Вас обидели? Обидела она. Что ей надо? Зачем она вас мучает? Она вас совсем не любит.

Т и х о н о в. Нет, Даша, она, вероятно, любит. По-своему. Выходит, любовь не только взаимная привязанность и умиление. (Усмехнулся.) Не успеешь сказать «люблю», как уже отвечай и за прошлое и за будущее.

Д а ш а. Неправда, Сергей Николаевич. Я бы ничего, ничего не требовала от любимого. Только бы видеть около себя его… вас… Нет-нет, не поймите, будто я…

Т и х о н о в. Я не хочу понимать.

Д а ш а. А что же я? Я? Разве я виновата? Ох, как вот тут больно!.. Простите, Сергей Николаевич.

Т и х о н о в. Ну что вы, что вы!

Д а ш а. Скажите: «Умри, Даша», — и я умру. Что бы я для вас не сделала! Как бы я вас любила! Не смейтесь надо мной.

Т и х о н о в. Что вы, Даша!

Д а ш а. И не жалейте. Что же мне теперь? Совсем стыд потеряла. На что надеялась? (Сквозь слезы.) Вот сердце не понимает. Научите, как мне вас забыть. Ну, засмейтесь! Подите расскажите всем, как я унижалась. Ну, ударьте!

Т и х о н о в. Успокойтесь, не надо.

Д а ш а. Вы и оттолкнуть-то от себя даже не умеете. Буданцев знает: иногда побольнее ударить — добро человеку сделать. (Приближаясь.) А вы мягкий, а получается — самый жестокий. Ну, оскорбите! Может, отрезвлюсь, начну проклинать.

Т и х о н о в. Даша, поймите: я люблю Елену Федоровну. За горькую правду люблю. Если она, жалея и любя меня, иногда будет суровой со мной, возможно, я принесу хоть какую-нибудь пользу. Дашенька, чтобы я забывал о своем настоящем долге, меня каждый день били по голове словами — сроки, государственная целесообразность, практические выгоды, сметы, фонды. И я верил. Теперь я понимаю, что меня били те расчетливые, равнодушные людишки, которые извратили все понятия, которым все глубоко безразлично, кроме самих себя. Даже святое слово «родина» они произносят так же часто и так же не согревая любовью, как слово «лимит». Я сильнее, чем прежде, хочу, чтобы Елена Федоровна была со мной.

Д а ш а (чуть слышно). Значит, и тут расчет? Значит, и вы в любви ищете выгоду?

Т и х о н о в. Путь к чистой совести. Поймите это.

Д а ш а. Понимаю. Хотите смотреть открыто. (Решившись.) Поцелуйте на прощание.

Тихонов делает движение к ней.

Нет, не надо! Зачем грабить Елену Федоровну! И так-то она почти нищенка. Словно по исполнительному листу взыскивает себе счастье.