Озабоченный своей бессонницей, Андреас заранее забронировал номер в гостинице «Постоялый двор», подальше от лыжной станции Партенкирхена, застроенного традиционными домами и сохранившего обаяние старины. Он предпочел остановиться здесь, а не в соседнем Гармише, на его взгляд слишком уж поддавшемся веяниям современности. Он выбрал небольшое заведение, стоящее на отшибе от крупных отельных комплексов, где селились не только представители немецких властей, но и члены спортивных делегаций, и журналисты-международники, приехавшие освещать Олимпийские игры. «Постоялый двор» являл собой пример типично баварской архитектуры. Большое четырехэтажное строение с деревянными балконами, с которых открывался панорамный вид на долину, по фасаду украшенное фресками, словно продолжавшими окружающий пейзаж. Эти наивные росписи, в основном в ярких тонах, изображали труды и дни жителей высокогорных деревушек в разные времена года. И только одна, занимавшая значительную часть стены, выбивалась из общего ряда: на ней спиной к зрителю был представлен одинокий путник. Казалось, этот
Как бы там ни было, после почти двух недель жизни в горах Андреас с неудовольствием констатировал: ни одна ночь в этих сказочных декорациях не принесла ему ни умиротворения, ни хотя бы отдыха.
Правда, каждый вечер, прежде чем отправиться спать, он неизменно заглядывал в музыкальный бар «Гранд-отеля» – самого модного заведения Гармиша, где поселились американские журналисты, с которыми он сдружился и в чьей компании пропускал не одну рюмку.
Каждый раз – такова неизбежная логика регулярных попоек – они изрядно накачивались спиртным. Устроившись в удобных кожаных креслах в холле отеля, оформленном в стиле ар-деко, они пили вперемежку пиво и крепкий алкоголь и курили превосходные гаванские сигары. Разговаривали они по-английски, рассеянно слушая квартет, исполнявший классический джаз – тот, что по немецкому радио уже несколько лет не передавали. Нацистское правительство запретило «дегенеративное искусство», в том числе «негритянскую музыку» – по мнению нацистов, одно из наиболее отвратительных его проявлений. Андреас с радостью вспоминал полузабытое впечатление от этих ритмов и звуков. В 1920-е, студентом, он часто слушал американских исполнителей джаза и блюза и сейчас скучал по тем давно минувшим временам. Больше всего в ту легендарную эпоху он любил
Вместе с тем Андреасу не давал покоя вопрос, почему здешние музыканты выбрали подобный репертуар. Может быть, они таким образом бросали своего рода вызов режиму, не исключено, что с согласия владельца заведения? Или просто проявляли беспечность, доходящую до наивности? Ни одно из этих предположений не казалось Андреасу достоверным. Он подумал, что заказ на эту музыку поступил от самого министра пропаганды, который с немалой долей макиавеллизма разослал его по всем заведениям Гармиш-Партенкирхена. Олимпийские игры служили нацизму витриной, их целью было пустить пыль в глаза; и зимние были генеральной репетицией перед летними, которые должны были состояться в Берлине в августе, через полгода, и стать еще более грандиозными. Организаторы игр стремились продемонстрировать всему миру, что в их режиме нет ничего дурного, показать себя с наилучшей стороны и убедить иностранцев, что все слухи о политике национал-социалистического правительства – чистая клевета.
Освещение события планетарного масштаба требовало от журналистов особой концентрации сил. После целого дня напряженной работы они спешили в бар, выпить, послушать хорошую музыку, расслабиться и наконец передохнуть. Влюбленные в свою профессию и в спорт, они быстро находили общий язык, хотя их знакомство оставалось поверхностным. Но эти вечерние попойки, после которых Андреас возвращался к себе, едва держась на ногах, нисколько не помогали ему обрести ночной покой.