Человек из кафе «Кранцлер» полностью

Он не мог сообразить ни где он находится, ни даже кто он такой. Накатила волна паники, и он почувствовал, что задыхается, хотя во сне сбросил с себя одеяло. Смятая постель напоминала поле битвы. Он закрыл глаза и несколько минут полежал на спине, не поворачиваясь на бок и вытянув руки вдоль тела. Ему снова приснился кошмарный сон, один из тех, что в последние месяцы то и дело мучили его по ночам. Пока он пытался восстановить дыхание, в голове мелькали бессвязные обрывки мыслей, которые постепенно складывались в более или менее целостную картину. Наконец ему удалось успокоиться и в окружающей темноте отделить реальное от воображаемого.

Он находился в Гармиш-Партенкирхене, куда приехал один. Брать с собой Магдалену не имело смысла – он был здесь по работе, а его жена терпеть не могла спортивные соревнования. Атмосфера лыжных станций также не вызывала у нее никаких симпатий; они всего раз, в самом начале их брака, вместе посетили одну, кстати сказать, расположенную именно в Гармише, слывшем модным курортом.

Сейчас их брак трещал по швам, и почти двухнедельная разлука воспринималась как благо. Ему она давала возможность глотнуть кислорода – как в прямом, так и в переносном смысле, разобраться в себе и в том, что с ними происходит. Да и ей, наверное, тоже.

Спортивный журналист крупной берлинской газеты, Андреас специализировался на легкой атлетике и велоспорте, однако мог писать почти о любом виде спорта. В своей области он считался одним из самых талантливых репортеров, а сюда, в сердце Баварских Альп, прибыл для освещения зимних Олимпийских игр, проводившихся в четвертый раз.

Он посмотрел направо, где на ночном столике стояли часы с откидным куполом. Стрелки показывали 3:59. Катастрофа. Снова заснуть не удастся, во всяком случае – заснуть по-настоящему. Голова раскалывалась. Неудивительно, если вспомнить, сколько он выпил накануне вечером. Олимпийские игры завершились торжественной церемонией за несколько часов до того; наступало утро понедельника 17 февраля 1936 года.

Андреас лежал, тупо уставившись на подсвеченный циферблат часов. Это была изумительная вещица фирмы Mofem и предмет его особой гордости: часы показывали время с безупречной точностью. Он купил эту дорожную модель, выпущенную ограниченной серией, в прошлом году, незадолго до своего тридцатилетия, заранее зная, что скажет Магдалена, когда он покажет ей свое приобретение.

– Тебе невозможно ничего подарить, – проворчала она. – Стоит тебе что-то захотеть, ты идешь и покупаешь это. И кстати, всегда выбираешь самое дорогое!

Может быть, она тоже заметила в лавке известного часовщика эту прелестную вещицу и, зная, как он обрадуется, захотела ему ее подарить? И теперь расстраивалась, что он сорвал ее планы? Нет, вряд ли. Она считала Андреаса транжирой и категорически не одобряла его, как она выражалась, «склонность к бесполезной роскоши». Но Андреас не сомневался: Mofem стоит своих денег – безупречный механизм, легкий и компактный, упакованный в футляр, он занимал совсем немного места. Идеальный будильник для репортера, вопреки кочевому образу жизни сохранившего определенную тягу к изысканной эстетике, воплощением которой и служили часы. На самом деле Андреас сознавал, что это чудо технологии и миниатюризации ему, в общем-то, ни к чему, если не считать удовольствия от его созерцания: он всегда просыпался до звонка будильника, обычно в четвертом часу ночи, а иногда и раньше. Что не мешало ему каждый вечер перед сном заводить будильник на семь утра, даже понимая всю бесполезность этого действия. Эта бессмысленная привычка превратилась у него во что-то вроде суеверия. Перестать заводить будильник означало бы окончательно сдаться бессоннице, смириться с тем, что она стала неизлечимой болезнью. Впрочем, ему в любом случае приходилось признать: приступы бессонницы усиливались. В Берлине он списывал ее на плохой воздух, отравленный выбросами из заводских труб и домов, отапливаемых углем, и автомобильными выхлопами. Теперь, когда экономический кризис уходил в прошлое, загрязнений в городе становилось все больше. Иногда он жаловался Магдалене – хотя что она-то могла поделать? – на уличный шум, который не затихал даже ночью и проникал к ним в хорошую, в общем-то, квартиру, расположенную на шестом этаже солидного дома на Унтер-ден-Линден, самой фешенебельной улице города. Но здесь, высоко в горах, где все словно закутано в ватный кокон, где взору предстают бесконечные снежные просторы, где по склонам, утопая в тумане, карабкаются к вершинам ели и воздух чист, как в первый день творения, – здесь, в этом белом раю, он мог бы надеяться на спокойный сон.

Напрасная надежда.