Опять посмотрел на часы. Эти двое все еще в кабинете. Закрыл глаза. В этот час, помимо света на его и секретарши столах, офис погружен в пучину тьмы. А он мертвец, который медленно скользит в глубины среди рыбьих косяков и водорослей.
Откусывает заусеницу на левом безымянном, колеблется — выплюнуть или проглотить ее. В конце концов проглатывает, размышляя о времени, потраченном на эту операцию, малозначительность которой его пугает. Спрашивает себя — почему бы не вернуться пораньше домой. К домашнему очагу, как говорится. С горечью размышляет об этом термине. Однако остается вопрос — почему бы не вернуться к очагу с букетом цветов для жены. Вообще-то, утешает он себя, именно жена, если он заболеет, поставит ему градусник, приготовит чай с лимоном, позаботится о лекарствах. Хотя и то правда: она в этих заботах беспокоится прежде всего о жалованье, а не о его здоровье. Брак, семья — это убежище. Кто меньше, кто больше, но все мужчины и женщины, что хотят иметь семью, ищут всего лишь место, где спрятаться и хранить свои самые постыдные тайны. Спрашивает себя, что сделает жена, если он придет с цветами. Самое скверное — это если ей захочется. Он уж и не помнит, когда последний раз залезал на нее.
Она не столько гладит его, сколько трет. Ему противен ее вонючий рот. Она его лижет и слюнявит ему лицо. Его эрекция запаздывает, и она берет член в рот, прямо заглатывает. А потом ложится навзничь, затаскивает его на себя. Хорошо хоть сверху. Если бы наоборот, дело кончилось бы сломанным ребром или переломом бедра. Она держит его, поднимает, опускает. Он старается, чтобы не ослаб член. Не хочется даже и думать, что случится, если как раз сейчас ослабнет. Слышит голоса. Это час уборки.
Шум пылесосов. Если бы не уборщики, нагнулся бы у двери кабинета, заглянул бы в замочную скважину. Спрашивает себя — зачем уж считать секретаршу такой сукой. Во всех этих думах под сомнение ставится его мужество. Но, думает, в признании себя трусом что-то есть, определенная доля порядочности, которую ближние не всегда способны терпеть. Делает вывод: трус, который знает, что он трус, более честен, чем тот, кто слепо бросается в бой, чтобы скрыть свой страх. Он уже почти убедил себя в неотразимости этого аргумента, когда показалось, что кто-то над его плечом шепчет на ухо. Это другой. Трус — всегда трус, говорит ему другой.
Возражая, мотает головой. Огляделся. Не хватало только, чтобы уборщики увидели его спор с самим собой. Не стоит ему выступать против другого, тот всегда выставляет его на посмешище. Он согласен признать правоту другого, если тот оставит его в покое, с папками и чеками. Нет смысла размышлять на эту тему. Но другой, этот надоеда, настаивает. Его он обмануть не сможет. Никто не знает его лучше, чем другой. Он был и всегда будет свидетелем всех его уловок.
Один вертолет опускается ниже обычного. Рокот мотора оглушает. Прожекторы ослепляют. Лопасти рвут летучих мышей на части. Мотор, лопасти, прожекторы, испуганные мыши. Одна за другой разорванные летучие мыши превращаются в кровавые сгустки, разбивающиеся о стекла. Загипнотизированы вертолетом, обезумели, их ошметки разлетаются в свете прожекторов. И когда обезглавленная мышь ударяется о стекло, расплывается пятно крови. Окровавленные мыши разбиваются о стекло. Должно быть, это предвестие — то, как эти ночные существа слепо летят к своей гибели. От летучих мышей-самоубийц кружится голова.
Потом он, как в конце каждого дня своей жизни, выключает компьютер, раскладывает на место принадлежности, надевает пиджак, снимает с вешалки пальто. Смотрит на часы. Довольно. И так уже долго ждал. Еще минута — и с ног свалится. Если она выйдет из кабинета и застанет его здесь, поймет, что он слюнтяй. Лучше поторопиться, сразу исчезнуть. Он надевает пальто, когда она выходит из двери кабинета. Просит, чтобы подождал. У человека из офиса подкашиваются ноги.
Не проводит ли он ее, спрашивает она.
Он глупо улыбается.
Через несколько кварталов она берет его под руку. Слова и жесты следуют друг за другом, и ему уже кажется, что осуществляется сновидение. Ему горько думать, что трагедия сновидения не в том, что оно может осуществиться, а в пробуждении. Потому что как только сон завлечет, жизнь станет невыносимой, если оно не повторится. И ты станешь еще несчастней, чем тогда, раньше, когда не знал, какое оно, счастье.
Вот если бы совсем не думать, говорит он себе. Идут холодной туманной ночью. Обходят последних чиновников и первых бездомных, которые, спасаясь от полярных ветров, укрываются под навесами и в подъездах, кутаясь в грязные рваные одеяла, забираясь в картонные ящики. Некоторые располагаются прямо под освещенными еще витринами. Витрины. Одежда. Мебель. Белье. Электротовары. Посуда. Инструменты. Конфитюры. Косметика. Аудио. Игрушки. Ликеры. Амулеты. Домашние любимцы. Человек из офиса и секретарша рассматривают витрину ветеринара с собаками, кошками, кроликами, попугаями, разноцветными рыбками. Только что клонированы — завлекает афиша. Гарантия — два года.
