– Простите, – молвил Урсус, – я только говорил, что подобным свойством обладает лишь трава
Последним замечанием Урсус хотел доказать самому себе, что он все-таки не обезоружен. Несмотря на владевший им страх, Урсус не терял присутствия духа.
– Я на этом настаиваю, – продолжал Радамант. – Вы заявили, что Сципион поступил глупо, когда, желая отворить ворота Карфагена, прибегнул к траве
– Я сказал, что он поступил бы лучше, если бы воспользовался травой
– Ну, это простое разногласие, – пробормотал Радамант, в свою очередь потерпевший поражение.
Представитель истории умолк.
Представитель богословия Минос, придя в себя, снова стал допрашивать Урсуса. За это время он успел просмотреть тетрадь с заметками.
– Вы отнесли аурипигмент к мышьяковым соединениям и говорили, что аурипигмент может служить отравой. Библия это отрицает.
– Библия отрицает, – со вздохом возразил Урсус, – зато мышьяк доказывает.
Лицо, которое Урсус мысленно называл Эаком и которое в качестве официального представителя медицины не проронило до сих пор ни слова, теперь вмешалось в разговор и, надменно полузакрыв глаза, с высоты своего величия поддержало Урсуса. Оно изрекло:
– Ответ не глуп.
Урсус поблагодарил Эака самой льстивой улыбкой, на какую только был способен.
Минос сделал страшную гримасу.
– Продолжаю, – сказал он. – Отвечайте. Вы оспаривали, что василиск царствует над змеями под именем Кокатрикса.
– Ваше высокопреподобие! – воскликнул Урсус. – Я нисколько не хотел умалить славы василиска и даже утверждал как нечто не подлежащее сомнению, что у него человеческая голова.
– Допустим, – строго молвил Минос, – но вы прибавили, что Пэрий видел одного василиска с головою сокола. Можете вы доказать это?
– С трудом, – ответил Урсус.
Он почувствовал, что теряет почву под ногами. Минос, воспользовавшись его замешательством, продолжал:
– Вы говорили, что еврей, перешедший в христианство, дурно пахнет.
– Но я прибавил, что христианин, перешедший в иудейство, издает зловоние.
Минос бросил взгляд на тетрадь с обличительными записями:
– Вы распространяете вздорные бредни. Вы говорили, будто Элиан[156] видел, как слон писал притчи.
– Нет, ваше высокопреподобие. Я просто сказал, что Оппиан[157] слышал, как гиппопотам беседовал о философии.
– Вы заявили, что на блюде из букового дерева не могут сами собой появиться любые яства.
– Я сказал, что таким свойством может обладать лишь блюдо, подаренное вам дьяволом.
– Подаренное мне?!
– Нет, мне, ваше высокопреподобие! Нет, никому! Я хотел сказать: всем!
А про себя Урсус подумал: «Я сам не знаю, что говорю». Но, несмотря на то что он сильно волновался, он почти ничем не выдавал своего волнения. Он продолжал бороться.
– Все это, – заметил Минос, – отчасти предполагает веру в дьявола.
Урсус не смутился:
– Ваше высокопреподобие! Я верю в дьявола. Вера в дьявола – оборотная сторона веры в Бога. Одна доказывает наличие другой. Кто хоть немного не верит в черта, не слишком твердо верит и в Бога. Кто верит в солнце, должен верить и в тень. Дьявол – это ночь Господня. Что такое ночь? Доказательство существования дня.
Урсус импровизировал, преподнося своим судьям непостижимую смесь философии с религией. Минос снова задумался и еще раз погрузился в молчание.
Урсус опять вздохнул с облегчением.
И вдруг он подвергся неожиданной атаке. Эак, официальный представитель медицины, только что высокомерно защитивший его от богослова, внезапно из союзника превратился в нападающего. Положив руку на внушительный ворох бумаг, он сразил Урсуса:
– Доказано, что хрусталь – результат естественной возгонки льда, алмаз – результат такой же возгонки хрусталя; установлено, что лед становится хрусталем через тысячу лет, а хрусталь становится алмазом через тысячу веков. Вы это отрицали.
– Нет, – с грустным видом возразил Урсус. – Я только говорил, что за тысячелетие лед может растаять и что тысячу веков не так-то легко счесть.
Допрос продолжался; вопросы и ответы звучали как сабельные удары.
– Вы отрицали, что растения могут говорить.
– Ничуть. Но для этого нужно, чтобы они росли под виселицей.
– Вы признаете, что мандрагора кричит?
– Нет, но она поет.
– Вы отрицали, что безымянный палец левой руки обладает свойством исцелять сердечные болезни?
– Я только сказал, что чихнуть налево – дурная примета.
– Вы дерзко и оскорбительно отзывались о фениксе.
– Ученейший судья, я сказал всего-навсего, что Плутарх зашел слишком далеко, утверждая, будто мозг феникса – вкусное блюдо, вызывающее, однако, головную боль, ибо феникса никогда не существовало.
– Возмутительные речи. Коричная птица, которая вьет себе гнездо из палочек корицы, дубонос, из которого Паризиатида[158] изготовляла свои отравы, манукодиата, которая не что иное, как райская птица, и симург с тройным клювом, – их всех ошибочно принимали за феникса! Но феникс существовал.
– Я против этого не возражаю.
