Ральф, герцог Монтегю, юноша с едва пробивавшимися усиками, который только что кончил Оксфордский университет, сошел с герцогской скамьи, где он занимал девятнадцатое место, и, подойдя к Гуинплену, стал против него, скрестив руки на груди. На каждом лезвии есть наиболее острое место, в каждом голосе есть наиболее оскорбительные интонации. Герцог Монтегю придал своему голосу именно такое выражение и, смеясь в лицо Гуинплену, крикнул:
– Что ты тут рассказываешь?
– Я предсказываю, – ответил Гуинплен.
Снова раздался взрыв хохота, сквозь который немолчным рокотом прорывался глухой гнев. Один из несовершеннолетних пэров, Лайонел Кренсилд-Секвилл, граф Дорсет и Мидлсекс, стал ногами на скамью и, храня степенный вид, как подобает будущему законодателю, не смеясь, не говоря ни слова, обратил к Гуинплену свое свежее мальчишеское лицо и пожал плечами. Заметив это, епископ Сент-Асафский наклонился к своему собеседнику, епископу Сент-Дэвидскому, и шепнул, указывая на Гуинплена: «Вот безумец!» – и прибавил, указав на подростка: «А вот мудрец».
В хоре насмешек выделялись громкие выкрики:
– Страшилище!
– Что все это значит?
– Оскорбление палаты!
– Это выродок, а не человек!
– Позор! Позор!
– Прекратить заседание!
– Нет, дайте ему кончить!
– Говори, шут!
Лорд Льюис Дюрас крикнул, подбоченясь:
– До чего приятно посмеяться! Как это полезно для моей печени! Предлагаю вынести постановление в нижеследующей редакции: «Палата лордов изъявляет свою признательность забавнику из „Зеленого ящика“».
Как помнит читатель, Гуинплен мечтал о другом приеме.
Тот, кто подымался по крутому песчаному осыпающемуся скату над глубокой пропастью, кто почувствовал, как из-под его рук, из-под его пальцев, колен и ног ускользает точка опоры, кто тщетно пытался идти вверх по непокорному обрыву, рискуя каждую минуту поскользнуться, кто скатывался, вместо того чтобы подыматься, спускался, вместо того чтобы восходить, увеличивая опасность при каждой попытке добраться до вершины, сползал все ниже и ниже при каждом движении, вызванном желанием спастись, кто чувствовал приближение страшной бездны, кто ощущал мрачный холод и зияние разверзающейся перед ним пропасти, – тот испытал то же, что и Гуинплен.
Он чувствовал, как рушатся его гордые мечты, как готовится поглотить его злоба этих людей.
Всегда найдется человек, способный вкратце изложить общее мнение.
Лорд Скерсдейл выразил то, что чувствовали собравшиеся.
– Зачем сюда явилось это чудовище? – воскликнул он.
Гуинплен вздрогнул, словно от нестерпимой боли; он выпрямился и пылающим взором окинул скамьи:
– Зачем я сюда явился? Затем чтобы повергнуть вас в ужас. Я чудовище, говорите вы? Нет, я – народ. Я выродок, по-вашему? Нет, я – человечество. Выродки – это вы. Вы – химера, я – действительность. Я – Человек. Страшный «Человек, который смеется». Смеется над кем? Над вами. Над собой. Надо всем. О чем говорит этот смех? О вашем преступлении и о моей муке. И это преступление, эту муку он швыряет вам в лицо. Я смеюсь – это значит: я плачу.
Он остановился. Шум утих. Кое-где еще смеялись, но уже не так громко. Он подумал было, что снова овладел вниманием слушателей. Передохнув, он продолжал:
