Гуинплен присутствовал при окончательном крушении своих чаяний: они были уничтожены смехом. Произошло нечто непоправимое. Упавший может встать, но человек раздавленный уже не подымется. Нелепая, всепобеждающая насмешка обратила его в прах. Отныне у него не было никакой надежды. Все зависит от среды. То, что в «Зеленом ящике» было торжеством, в палате лордов оказалось падением, катастрофой. Рукоплескания, служившие там наградою, были здесь оскорблением. Он ощутил как бы изнанку своей личины. По одну сторону была симпатия простого люда, принимающего Гуинплена, по другую – ненависть знати, отвергающей лорда Фермена Кленчарли. Притягательная сила одних и отталкивающая сила других влекли его во мрак. Ему чудилось, будто кто-то напал на него сзади. Рок нередко наносит такие предательские удары. Потом все разъяснится, но пока что судьба оказывается западней, и человек попадает в волчью яму. Гуинплену казалось, что он достиг вершины, а его осмеяли. Иные апофеозы имеют печальный конец. Существует зловещее слово – отрезвление. Это трагическая мудрость, рожденная опьянением. Застигнутый врасплох беспощадной бурей веселья, Гуинплен задумался.
Отдаться сумасшедшему смеху – то же, что плыть по воле волн. Сборище людей, охваченное неудержимым хохотом, – то же, что судно, потерявшее компас. Никто уже не знал, чего он хочет, что он делает. Пришлось закрыть заседание.
«Ввиду происшедшего» лорд-канцлер отложил голосование на следующий день. Члены палаты стали расходиться. Поклонившись королевскому креслу, лорды покинули залу. Их смех еще звучал в коридорах, теряясь где-то в отдалении. Кроме официальных выходов, во всех залах заседаний есть еще много дверей, скрытых коврами, лепными украшениями стен и нишами; просачиваясь в эти выходы, как просачивается влага в трещины сосуда, публика быстро освобождает помещение. В несколько минут зал пустеет. Такие перемены наступают быстро, почти без переходов. В местах шумных сборищ сразу же воцаряется безмолвие.
Углубившись в раздумье, можно забыть обо всем и в конце концов оказаться как бы на другой планете. Гуинплен внезапно очнулся. Он был один в пустой зале; он и не заметил, как закрыли заседание. Все пэры исчезли, даже оба его восприемника. Осталось лишь несколько служителей палаты, ожидавших ухода «его милости», чтобы покрыть чехлами мебель и погасить свет. Он машинально надел шляпу, сошел со своей скамьи и направился к большим дверям, ведшим в галерею. Когда он вышел за барьер, привратник снял с него пэрскую мантию. Он почти не обратил на это внимания. Минуту спустя он был уже в галерее.
Слуги, находившиеся в зале, с удивлением заметили, что новый лорд удалился, не поклонившись трону.
В галерее уже никого не было. Гуинплен прошел через стеклянную ротонду, откуда успели убрать кресло и столы и где не оставалось никаких следов церемонии его посвящения в пэры. Горевшие на равном расстоянии один от другого канделябры и люстры указывали путь к выходу. Благодаря этой веренице огней Гуинплену удалось легко отыскать в путанице зал и коридоров дорогу, по которой он шел в палату следом за герольдмейстером и приставом черного жезла. Он не встретил ни души, если не считать нескольких замешкавшихся старых лордов, тяжелыми шагами направлявшихся к выходу.
Вдруг среди безмолвия этих огромных пустынных зал до него долетел неясный гул человеческих голосов, необычный для такого места и в столь поздний час. Он пошел в ту сторону, откуда доносился шум, и очутился в широком, слабо освещенном вестибюле, служившем выходом из палаты. В открытую стеклянную дверь виден был подъезд, лакей с факелами, площадь и ряд карет, ожидавших у подъезда.
Отсюда и исходил шум, услышанный Гуинпленом.
Около двери, под фонтаном, в вестибюле стояла кучка людей, жестикулировавших и громко о чем-то споривших. Незамеченный в полумраке, Гуинплен подошел ближе.
Очевидно, здесь происходила ссора. Десять-двенадцать молодых лордов толпились у выхода, а какой-то человек в шляпе, как и они, стоял перед ними, гордо вскинув голову и преграждая им дорогу.
Кто был этот человек? Том-Джим-Джек.
Некоторые из лордов еще не сняли пэрской мантии, другие уже сбросили с себя парламентское одеяние и были в обыкновенном платье.
На шляпе Том-Джим-Джека развевались перья, но не белые, как у пэров, а зеленые с оранжевыми завитками; его костюм, сверху донизу расшитый золотыми галунами, был украшен у ворота и на рукавах целыми каскадами лент и кружев; левой рукой он крепко сжимал рукоять висевшей сбоку шпаги, на бархатных ножнах и на перевязи которой были вышиты золотом адмиральские якоря.
Гуинплен услышал, как он говорил, обращаясь к молодым лордам:
