Судно, стоявшее здесь на причале, представляло собой пузатую голландскую шхуну с двумя палубами без бортов в носовой и кормовой части и с устроенным между ними по японскому образцу открытым грузовым трюмом, куда спускались по прямому трапу. Таким образом, на шхуне был бак на носу, а ют на корме, как в старину на наших речных сторожевых судах. Пространство между палубами заполнялось грузом. Приблизительно такую форму имеют бумажные детские кораблики. Под палубами находились каюты, сообщавшиеся с центральным отделением дверцами и освещенные иллюминаторами, пробитыми в обшивке. При погрузке оставляли проход между тюками. На шхуне было две мачты, по одной на каждой палубе. Передняя мачта называлась Павлом, кормовая – Петром: подобно католической церкви, судно возглавлялось двумя апостолами. Над центральным грузовым отделением были переброшены с одной палубы на другую деревянные мостки. В дурную погоду глухие стенки мостков откидывались с обеих сторон при помощи особого механизма, образуя крышу над межпалубным отделением, так что в бурю трюм оказывался плотно закрытым. На этих громоздких шхунах рулем служило толстое бревно, – сила руля должна соответствовать тяжести судна. Для управления этими грузными морскими судами достаточно было трех человек: хозяина с двумя матросами, не считая мальчика – юнги. Носовая и кормовая палубы были, как мы уже сказали, без бортов. На черном пузатом корпусе этой шхуны можно было разобрать даже в темноте надпись белыми буквами: «Вограат. Роттердам».
В ту эпоху ряд событий, разыгравшихся на море, и, в частности, катастрофа, постигшая у мыса Карнеро 21 апреля 1705 года восемь кораблей барона Пуанти и заставившая весь французский флот отойти к Гибралтару, расчистила Ла-Манш и освободила от военных судов весь путь между Лондоном и Роттердамом, так что торговые суда могли плавать без всякого конвоя.
Шхуна «Вограат», к которой подошел Гуинплен, была пришвартована к пристани левым бортом и находилась почти на одном уровне с помостом. Одним прыжком Гомо и Гуинплен очутились на корме. Палуба была пуста, на всем судне не замечалось никакого движения; по-видимому, шхуна готовилась отчалить и погрузка была закончена, на что указывал переполненный тюками и ящиками трюм; если пассажиры и были на борту, они, по всей вероятности, спали в каютах между палубами, так как переезд должен был произойти ночью. В подобных случаях путешественники выходят на палубу лишь утром. Что касается экипажа, то в ожидании скорого отплытия он, очевидно, ужинал в помещении, которое тогда носило название матросской каюты. Этим объяснялось безлюдье на обеих палубах.
По пристани волк почти бежал, но, очутившись на судне, он пошел медленно, словно крадучись. Он вилял хвостом, но уже не радостно, а беспокойно и уныло, как пес, чующий недоброе. По-прежнему идя впереди Гуинплена, он перешел по мостику с кормовой палубы на носовую.
Вступив на мостик, Гуинплен увидел перед собой свет. Это был фонарь, стоявший у подножия передней мачты; из мрака выступили очертания какого-то большого ящика на четырех колесах.
Гуинплен узнал старый возок Урсуса.
Эта убогая деревянная лачуга, и возок и хижина, в которой протекло его детство, была прикреплена к подножию мачты толстыми канатами, продетыми в колеса. Давно выйдя из употребления, она совсем обветшала; ничто не действует так разрушительно на людей и вещи, как праздность; лачуга печально покосилась. От бездействия ее точно разбил паралич, не говоря уже о том, что она была больна неисцелимым недугом – старостью. Ее бесформенный, источенный червями остов производил впечатление развалины. Все ее части разрушились: железо заржавело, кожа потрескалась, дерево сгнило. Стекло переднего окошечка, сквозь которое проходил свет фонаря, было разбито. Колеса покривились. Стенки, потолок и оси, обветшав, словно изнемогали от усталости. Все в целом носило на себе отпечаток чего-то бесконечно жалкого и молящего о пощаде. Торчавшие вверх оглобли походили на руки, воздетые к небу. Повозка расползалась по швам. Внизу висела цепь Гомо.
Казалось бы, законно и естественно броситься очертя голову ко всему, в чем заключается наша жизнь, наше счастье, наша любовь. Да, но не в тех случаях, когда мы пережили глубокое потрясение. Человек, вышедший подавленным, обезумевшим из целого ряда катастроф, похожих на предательство, становится недоверчивым даже в радости, боится приобщить к своей злополучной судьбе тех, кого он любит, чувствует себя носителем зловещей заразы и даже к счастью подходит с опаской. Перед ним вновь раскрывается рай, но прежде, чем вступить в него, он боязливо всматривается.
Гуинплен, еле держась на ногах от волнения, глядел на родное жилище.
Волк тихо улегся рядом со своей цепью.
