Подножка возка была спущена, дверь приотворена; внутри никого не было, скудный свет, видневшийся в переднем окошке, смутно обрисовывал внутренность балагана, тонувшую в печальном полумраке. На обветшалых досках, служивших одновременно наружными стенами и внутренней обшивкой, еще можно было разобрать надписи, сделанные Урсусом и прославлявшие величие лордов. У двери Гуинплен заметил свой кожаный нагрудник и рабочий костюм, висевшие на гвозде, как одежда покойника в морге.
На Гуинплене не было ни кафтана, ни камзола.
Возок загораживал собою какой-то предмет, лежавший на палубе у подножия мачты и освещенный фонарем. Это был край тюфяка, выглядывавший из-под повозки. На тюфяке, очевидно, кто-то лежал. По палубе двигалась какая-то тень.
Слышался чей-то голос. Гуинплен, притаившись за возком, прислушался.
Говорил Урсус.
Этот голос, казавшийся столь грубым, но скрывавший такую нежность, так часто бранивший Гуинплена с самого его детства и так хорошо его воспитавший, теперь утратил свою звучность и живость. Он стал глухим, вялым и беспрестанно прерывался вздохами. Лишь отдаленно напоминал он прежний звучный и твердый голос Урсуса. Он принадлежал человеку, похоронившему свое счастье. Голос тоже может стать тенью.
Урсус, казалось, говорил сам с собою. У него, как известно, была привычка к монологам. Из-за этого многие считали его помешанным.
Гуинплен затаил дыхание, чтобы не упустить ни слова из того, что говорил Урсус, и вот что он услыхал:
– Суда такого типа очень опасны. У них нет бортов. Ничего не стоит скатиться в море. Если разыграется непогода, Дею придется перенести в трюм, а это будет ужасно. Одно неловкое движение, малейший испуг – и разрыв сердца. Я видал такие примеры. Боже мой, что с нами будет! Спит она? Да, спит. Кажется, спит. А может быть, она без сознания? Нет. Пульс хороший. Наверное, спит. Сон – это отсрочка. Благодетельная слепота! Как бы устроить, чтобы никто здесь не ходил? Господа! Если кто-нибудь есть на палубе, прошу вас, не шумите. Не подходите сюда, если можно. Нужно бережно обращаться с людьми слабого здоровья. У нее лихорадка, видите ли. Она совсем еще молоденькая. У этой девочки горячка. Я вытащил ее тюфяк на воздух, чтобы ей легче было дышать. Я объясняю это для того, чтобы вы были осторожнее. От усталости она свалилась на тюфяк, словно лишилась чувств. Но она спит. Очень прошу – не будите ее. Обращаюсь к женщинам, если здесь есть леди. Как не пожалеть молоденькую девушку? Мы бедные фигляры, будьте снисходительны к нам; если нужно заплатить, чтобы не шумели, я готов заплатить. Благодарю вас, милостивые государи и милостивые государыни. Есть здесь кто-нибудь? Нет. Кажется, никого. Я трачу слова впустую. Тем лучше. Господа! Благодарю вас, если вы здесь, но я еще больше вам признателен, если вас нет. На лбу у нее капельки пота. Ну что ж, вернемся на каторгу. Опять впряжемся в лямку. К нам возвратилась нищета. Снова приходится положиться на волю волн. Чья-то рука, страшная рука, которой мы не видим, но постоянно чувствуем над собой, внезапно изменила к худшему нашу счастливую судьбу. Пусть так, не будем терять мужества. Только бы она не хворала. Глупо, что я говорю вслух с самим собой, но если она проснется, пусть почувствует, что рядом с нею кто-то есть. Лишь бы не разбудили ее внезапно. Не шумите, ради бога! Всякий толчок, малейшее волнение может ей повредить. Будет ужасно, если здесь начнут ходить. Кажется, на судне все спят. Благодарю Провидение за эту милость. А где же Гомо? В суматохе я забыл посадить его на цепь. Я сам не знаю, что делаю. Вот уже больше часу, как я его не видел. Он, верно, ушел промышлять себе ужин. Лишь бы с ним ничего дурного не случилось. Гомо! Гомо!
Волк тихо застучал хвостом по палубе.
– А, ты здесь! Слава богу! Потерять еще и Гомо – это было бы слишком. Она шевелит рукой. Она, пожалуй, сейчас проснется. Смирно, Гомо! Начинается отлив. Сейчас мы отчалим. По-моему, ночь будет спокойная. Ветер затих. Вымпел повис вдоль мачты, плаванье будет благополучное. Я не вижу, где луна, но облака еле движутся. Качки не предвидится. Погода будет хорошая. Как она бледна! Наверное, от слабости. Нет, щеки горят. Это лихорадка. Да нет, она порозовела. Значит, здорова. Я ничего не могу разобрать. Мой бедный Гомо! Я ничего не понимаю. Итак, надо начинать жизнь сызнова. Надо опять приниматься за работу. Ведь нас теперь только двое. Мы с тобой будем работать для нее. Это наше дитя. А! Судно тронулось. Отправляемся. Прощай, Лондон! Добрый вечер, доброй ночи, к черту! Проклятый Лондон!
