Отношения Джозианы и Дэвида представляли собой изящное кокетство, игру в любовь. Они не любили, они только нравились друг другу. Им было вполне достаточно таких отношений. К чему спешить? Тогдашние романы внушали влюбленным, что такого рода искус – это хороший тон. К тому же Джозиана, гордившаяся своим высоким, хотя и незаконным происхождением, считала себя принцессой и держалась довольно надменно. Лорд Дэвид ей нравился. Лорд Дэвид был красив, а главное, она находила его изящным. Быть изящным – это все. Великолепный и изящный Калибан затмевает бедного Ариеля[83]. Лорд Дэвид был красив – тем лучше; красивому мужчине угрожает опасность стать приторным; лорд Дэвид не был приторным. Он любил бокс, азартные игры и был в долгу как в шелку. Джозиану занимали его лошади, собаки, его проигрыши и любовницы. Лорд Дэвид, в свою очередь, поддавался очарованию герцогини Джозианы, девушки безупречного поведения, но свободной от предрассудков, высокомерной, неприступной и дерзкой. Он посвящал ей сонеты, которые Джозиана иногда удостаивала прочесть; он уверял в этих сонетах, что обладание Джозианой вознесет его на небеса, что не мешало ему, однако, из года в год откладывать это вознесение. Он стоял у врат сердца Джозианы, и это нравилось им обоим. Утонченность их отношений восхищала двор. Леди Джозиана говорила:
– Как досадно, что я должна выйти замуж за лорда Дэвида: лучше быть только влюбленной в него.
Джозиана – олицетворение плоти. Трудно найти женщину великолепнее. Высокая, даже чересчур высокая. Волосы цвета красной меди. Полная, свежая, румяная и притом остроумная и смелая до дерзости. Большие, слишком красноречивые глаза. Никаких любовников. Целомудрия ни на грош. Она замкнулась в своей гордыне. Мужчина? Полноте! Она могла бы снизойти только до божества или до чудовища. Если добродетель состоит в неприступности, то Джозиана была идеалом добродетели, но отнюдь не воплощением невинности. Надменность удерживала ее от сердечных утех, но она не рассердилась бы, если бы ей приписали любовные похождения, лишь бы они были оригинальны и достойны такой особы, как она. Она мало заботилась о своей репутации, но очень дорожила славой. Казаться легкомысленной и быть недосягаемой – верх искусства. Джозиана сознавала свое величие и свою власть. Ее красота скорей подавляла, чем очаровывала. Она попирала сердца. Это была вполне земная женщина. Если бы ей показали, что в груди у нее есть душа, она удивилась бы этому не меньше, чем увидев у себя за спиной крылья. Она рассуждала о Локке. Была хорошо воспитана. Ходили слухи, будто она знает арабский язык.
Быть женской плотью и быть женщиной – вещи разные. Слабая струна женщины – жалость, так легко переходящая в любовь, была неведома Джозиане. Не потому, чтобы она была бесчувственна: неверно сравнивать тело с мрамором, как это делали древние. Красивое тело не может походить на мрамор; оно должно трепетать, содрогаться, краснеть, истекать кровью, быть упругим, но не твердым, белым, но не холодным, должно испытывать наслаждение и боль; оно должно жить, мрамор же – мертв. Истинно прекрасное тело имеет известное право быть обнаженным; красота заменяет ему одежды. Кто увидел бы Джозиану нагой, увидел бы ее тело лишь сквозь излучаемое им сияние. Она, не смутясь, предстала бы нагой и перед сатиром, и перед евнухом. У нее была самоуверенность богини. Она с удовольствием создала бы из своей наготы пытку для нового Тантала. Король сделал ее герцогиней, а Юпитер – нереидой. Какое-то двойственное обаяние исходило от этого создания. Всякий, кто любовался ею, чувствовал, как становится язычником и ее рабом. Она была дитя прелюбодеяния и казалась нимфой, вышедшей из пены морской. По велению судьбы, волна не просто вынесла ее на берег, а забросила в царственную среду. В ней было что-то не поддающееся определению, изменчивое, властное, порывистое. Она была образованна и умна. Страсть еще не коснулась ее, но мысленно она испытала все. Возможность осуществить свои порочные мечты отталкивала ее и вместе с тем привлекала. Если бы она заколола себя кинжалом, она сделала бы это, как Лукреция[84], уже после падения. У этой девственницы было развращенное воображение. В Диане таилась Астарта[85]. Пользуясь своим высоким происхождением, она держалась вызывающе и неприступно. Однако ей показалось бы забавным самой подготовить свое падение. Слава вознесла ее на лучезарную высоту, но ее соблазняла мысль спуститься оттуда, и, движимая любопытством, она, быть может, даже бросилась бы вниз. Она была немного тяжеловесна для облаков, падение представлялось ей заманчивым. Свойственная великим мира сего дерзость дает им право производить любые опыты – ведь то, что губит мещанку, для герцогини только забава. Знатный род, насмешливый ум, сияющая красота делали Джозиану почти королевой. Одно время она восторгалась Луи де Буфлером, ломавшим одною рукою подкову. Она жалела, что Геркулес уже умер, и жила в ожидании возвышенной и вместе с тем сладострастной любви.
