Нравственный облик Джозианы напоминал стих из послания к Пизонам «
Благородный торс, высокая грудь, вздымаемая ровным биением царственного сердца, живой и ясный взор, чистые, горделивые черты, а там, под водой, в мутной волне, – как знать, – скрывается, быть может, сверхъестественное продолжение – гибкий и безобразный хвост дракона. Недосягаемая добродетель, таящая порочные мечты…
И вместе с тем она была жеманна. Этого требовала мода. Вспомним Елизавету[87]. Елизавета – тип женщины, который преобладал в Англии в течение трех столетий – XVI, XVII и XVIII. Елизавета была не только англичанкой, она была англиканкой. Вот чем объясняется глубокое уважение, с которым Епископальная церковь относилась к королеве; это уважение, впрочем, разделяла и Католическая церковь, что не помешало ей отлучить Елизавету. В устах Сикста V, предававшего Елизавету анафеме, проклятие превращается в мадригал. «Государыня большого ума», – говорит он.
Мария Стюарт, думавшая не столько о религиозных вопросах, сколько о своих женских делах, не испытывала большого уважения к сестре своей Елизавете и писала ей, как королева королеве и как кокетка недотроге: «Ваше нежелание вступить в брак проистекает от того, что вы не хотите отказаться от возможности свободно предаваться любви». Мария Стюарт играла веером, Елизавета – топором. Оружие неравное. Они обе соперничали в литературе. Мария Стюарт писала французские стихи, Елизавета переводила Горация. Некрасивая Елизавета считала себя красавицей; она любила катрены, акростихи; по ее желанию ключи от города ей подносили купидоны; она поджимала губки, как итальянка, и закатывала глаза, как испанка; у нее было три тысячи платьев, в том числе несколько костюмов Минервы и Амфитриты; она ценила ирландцев за их широкие плечи, носила расшитые блестками фижмы, обожала розы, ругалась, сквернословила, топала ногами, колотила фрейлин, посылала к черту Дадли, била канцлера Берли так, что бедняга плакал, плевала в лицо Мэтью, хватала за шиворот Хэттона, давала пощечины Эссексу, показывала свои ноги Бассомпьеру[88] – и при всем том была девственницей.
Она сделала для Бассомпьера то же, что сделала когда-то царица Савская для Соломона. Священное Писание упоминает о подобном случае: следовательно, это не могло быть неприличным. Все, что допускала Библия, могло быть допущено и Англиканской церковью. Происшествие, о котором повествует Библия, завершилось рождением ребенка, нареченного Эвнеакимом или Мелилехетом, что означает «сын мудреца».
Порочные нравы. Да. Но лицемерие не лучше цинизма.
Современная Англия, имеющая своего Лойолу в лице Уэсли[89], стыдится этого прошлого. Она и досадует на него, и гордится им.
В те времена нравилось безобразие, в особенности женщинам, и притом красивым. Стоит ли быть красавицей, если у тебя нет урода? Стоит ли быть королевой, если нет какого-нибудь смешного пугала, который говорит тебе «ты»? Мария Стюарт «была благосклонна» к горбуну Риччо. Мария Терезия Испанская была «немного фамильярна» с одним мавром. Следствием этой фамильярности явилась «черная аббатиса». В альковных историях «великого века» не был помехой и горб; примером может служить маршал Люксембургский. А еще раньше Люксембургского – Конде, этот «маленький красавчик».
Красавицы и те могли иметь недостатки. Это допускалось. У Анны Болейн одна грудь была больше другой, шесть пальцев на руке и один лишний зуб, выросший над другим. У Лавальер были кривые ноги. Это не мешало Генриху VIII быть без ума от Анны Болейн, а Людовику XIV терять голову от любви к Лавальер.
Такие же отклонения от нормы наблюдались и в области моральной. Почти все женщины, принадлежавшие к высшему кругу, были нравственными уродами. В Агнесах таились Мелузины. Днем они были женщинами, ночью – упырями. Они ходили к месту казни и целовали только что отрубленные головы, насаженные на железные колья. Маргарита Валуа, родоначальница всех жеманниц, носила у пояса юбки пришитые к корсажу, закрывавшиеся на замок жестяные коробочки, в которых хранились сердца умерших ее возлюбленных. Под этой необъятной юбкой прятался Генрих IV.
В XVIII веке герцогиня Беррийская, дочь регента французского королевства, воплотила в себе все разновидности этого типа распутных принцесс.
И наряду с этим прекрасные дамы знали латынь. Начиная с XVII века знакомство с латынью считалось одной из женских прелестей. Изысканность Джен Грей доходила до того, что она изучила древнееврейский язык.
Герцогиня Джозиана знала латинский. Кроме того, у нее было еще одно преимущество: она была католичкой, – правда, втайне и скорее как ее дядя Карл II, чем как ее отец Иаков II. Из-за своей приверженности к католицизму Иаков потерял трон, Джозиана же вовсе не желала рисковать пэрством. Вот почему, будучи католичкой в кругу своих утонченных друзей, она была протестанткой для черни.
