Этот способ исповедовать религию удобен; вы пользуетесь всеми преимуществами, предоставленными вам официальной Епископальной церковью, а умираете, как Гроциус, в правоверии католицизма, и отец Пето служит по вас заупокойную мессу.
Несмотря на цветущее здоровье, Джозиана, повторяем, была в полном смысле слова жеманницей.
Иногда ее ленивая и сладострастная манера растягивать конец фразы напоминала мягкие движения крадущейся в джунглях тигрицы.
Положение жеманниц выгодно тем, что они отделяют себя от всего человеческого рода, считая себя выше всех.
Жеманницам важней всего держать человечество на известном расстоянии.
За неимением Олимпа можно удовольствоваться отелем Рамбуйе[90]. Юноша превращается в Араманту.
Жеманницу создает неосуществимое притязание на божественность. Небесные громы заменяются дерзостью; храм, уменьшившись в размерах, становится будуаром. Не имея возможности быть богиней, жеманница ограничивается ролью идола.
В жеманстве есть известного рода педантство, которое приятно женщинам. Кокетка и педант – близкие соседи. Их внутреннее родство ясно проступает в образе фата.
Изнеженность идет от чувственности. Чревоугодие прикрывается разборчивостью. Алчности к лицу гримаса отвращения.
Кроме того, слабости, обычно свойственные женщинам, оказываются хорошо защищенными любовной казуистикой, которая заменяет им строгий голос совести. Это похоже на ров перед осаждаемой крепостью. Всякая жеманница напускает на себя неприступный вид. Это ограждает ее от возможной опасности.
Она, конечно, сдастся, но пока она полна презрения; повторяем: пока.
В глубине души Джозиана была неспокойна. Она сознавала в себе склонность к разнузданности и потому держалась святошей. Гордость, обуздывающая наши пороки, толкает нас к порокам противоположным. Чрезмерные усилия быть целомудренной делали Джозиану недотрогой. Постоянная настороженность свидетельствует о тайном желании подвергнуться нападению. Кто действительно неприступен, тому нет надобности вооружаться суровостью.
Она была ограждена своей знатностью, своим исключительным положением, не переставая, как мы уже говорили, помышлять о какой-нибудь неожиданной выходке.
Занималась заря XVIII столетия. Англия подражала Франции времен регентства. Уолпол и Дюбуа[91] недалеко ушли друг от друга. Мальборо сражался против своего бывшего короля Иакова II, которому, как говорят, он продал свою сестру Черчилль. Блистал Болингброк[92], восходила звезда Ришелье. Некоторое смешение сословий создавало удобную почву для любовных интриг; порок уравнивал людей, принадлежавших к разным слоям общества. Позднее их начали уравнивать с помощью идей. Водясь с чернью, аристократия положила начало тому, что позднее завершила революция. Уже недалеко было то время, когда Желиот мог сидеть среди бела дня на кровати маркизы д’Эпине. Впрочем, нравы одного столетия нередко перекликаются с нравами другого. XVI век был свидетелем того, как ночной колпак Сметона лежал на подушке Анны Болейн.
Если женщина и грех одно и то же, как утверждалось на каком-то Вселенском соборе, то никогда еще женщина не была до такой степени женщиной, как в те времена. Прикрывая свое непостоянство очарованием, а слабость – всемогуществом, она никогда еще так властно не заставляла прощать себя. Ева сделала из плода запретного плод дозволенный, что было ее падением, зато ее торжеством было превращение дозволенного плода в плод запретный. В XVIII веке женщина не допускает в свою спальню супруга. Ева запирается в Эдеме с Сатаной. Адам остается по ту сторону райских врат.
Наклонности Джозианы скорее влекли ее к свободной любви, чем к законному браку. В свободной любви есть что-то от литературы, это напоминает историю Меналка и Амарилис, свидетельствует почти что об учености.
Если исключить влечение одного урода к другому, у мадемуазель Скюдери не было другого основания отдаться Пелиссону[93].
