Девушка властвует над женихом, жена подчиняется мужу – таков старинный английский обычай. Джозиана старалась, насколько возможно, отдалить час своего рабства. Конечно, она не могла пойти против королевской воли, ее бракосочетание с лордом Дэвидом было неизбежно. Но как это было неприятно! Не отвергая лорда Дэвида, Джозиана держала его в некотором отдалении. Между ними существовало безмолвное соглашение: не заключать брака и не расходиться. Они избегали друг друга. Этот способ любить, делая шаг вперед и два назад, отразился и в танцах того времени – в менуэте и гавоте. Брак никому не к лицу, из-за него блекнут ленты, украшающие платье, он старит. Брак – убийственно ясное разрешение вопроса. Женщина отдает себя мужчине при посредничестве нотариуса – какая пошлость! Грубость брака приводит к непоправимым последствиям: брак уничтожает волю, исключает выбор, устанавливает, подобно грамматике, свой собственный синтаксис отношений, заменяет вдохновение орфографией, превращает любовь в диктант, лишает ее всякой таинственности, низводит женщину с облаков, одевая ее в ночную сорочку, умаляет тех, кто предъявляет свои права, и тех, кто им подчиняется; наклоняя одну чашу весов, уничтожает очаровательное равновесие, существующее между полом сильным и полом могущественным, между силой и красотой, мужа делает господином, а жену служанкой, тогда как вне брака существуют только раб и царица. Превращать ложе в нечто до того прозаическое, что оно становится вполне благопристойным, – как это вульгарно! Не глупо ли стремиться к столь пресной любви?
Лорд Дэвид достиг зрелости. Сорок лет – не шутка. Он не замечал их. Действительно, ему нельзя было дать больше тридцати. Он предпочитал желать Джозиану, чем обладать ею. Он обладал другими женщинами; у него были любовницы.
А Джозиана предавалась мечтам. И это было хуже.
У герцогини Джозианы была одна особенность, встречающаяся чаще, чем предполагают: один глаз у нее был голубой, а другой – черный. Глаза эти таили в себе любовь и ненависть, счастье и горе. День и ночь смешались в ее взгляде.
Честолюбие ее было столь велико, что ей хотелось совершить невозможное.
Однажды она сказала Свифту:
– Вы воображаете, что ваше презрение чего-нибудь стоит?
Под этим «вы» подразумевался весь человеческий род.
Она была паписткой, но весьма поверхностной. Ее католицизм не переходил границ, установленных требованиями изящества. В наши дни это называлось бы пьюзеизмом. Она носила тяжелые бархатные, атласные или муаровые платья, затканные золотом и серебром, некоторые шириною в пятнадцать-шестнадцать локтей, пояс ее был перевит множеством нитей жемчуга и драгоценных камней. Она злоупотребляла галунами. Иногда она надевала суконный камзол, обшитый позументом, как у бакалавра. Она ездила верхом по-мужски, несмотря на то что дамские седла были введены в Англии Анной, женой Ричарда II, еще в XIV веке. Следуя кастильскому обычаю, она мыла лицо, руки и грудь жженым сахаром, растворенным в яичном белке. Выслушав какое-нибудь остроумное замечание, она отвечала на него задумчивым, необычайно красивым смехом.
В общем, Джозиана была скорее добрая, чем злая.
Джозиана, разумеется, скучала.
Лорд Дэвид Дерри-Мойр занимал видное место среди веселящегося лондонского общества. Аристократия и дворянство относились к нему с глубоким почтением.
Отметим один из славных подвигов лорда Дэвида: он осмелился носить собственные волосы. Движение против париков уже начиналось. Подобно тому как в 1824 году Эжен Девериа[95] первый отважился отпустить бороду, так в 1702 году Прайс Девере первый появился в обществе с прической из собственных, искусно завитых волос. Рисковать шевелюрой значило почти рисковать головой. Негодование было всеобщим, хотя Прайс Девере был виконтом Герфордом и пэром Англии. Его оскорбляли, и было за что. И вот, в разгар травли, лорд Дэвид неожиданно появился тоже без парика, в прическе из своих волос. Подобные поступки знаменуют собою начало крушения общественного уклада. На лорда Дэвида посыпалось еще больше оскорблений, чем на виконта Герфорда. Однако он не сдался. Прайс Девере был первым, Дэвид Дерри-Мойр оказался вторым. Иногда вторым быть труднее, чем первым. Для этого нужно меньше гениальности, но больше отваги. Первый, упоенный новизной, может не знать размеров грозящей ему опасности, второй видит пропасть и все же бросается в нее. Вот в эту-то пропасть и устремился Дэвид Дерри-Мойр, дерзнув вторым появиться без парика. Позднее у двух смельчаков нашлись подражатели, рискнувшие носить собственные волосы; смягчающим обстоятельством явилась пудра.
