Человек неразумный полностью

– Не знаю, Славик… Реальная жизнь научила меня, что все разговоры о таких неаккуратно сформулированных понятиях, как красота и гармония, – от лукавого. Нужно взглянуть правде в глаза: главное в нашей жизни не гармония и не красота, а успех.

– А как измерить успех?

– И этот вопрос от лукавого. Успех человека не отделим от признания обществом его заслуг.

– Может, ещё скажешь, что успех измеряется величиной зарплаты?

– Узнаю друга Славика в этом вопросе. Неужели ты так и остался на тех наивных и прекраснодушных детских позициях? Отвечу старинным изречением: «Раз ты такой умный, то почему ты такой бедный?» – Танечка обвела оценивающим взглядом убогую комнатёнку Заломова.

Ему не хотелось оспаривать это, по его мнению, весьма сомнительное «старинное изречение», и он попробовал сменить тему.

– Так чем же, Таня, ты теперь занимаешься? Неужто теорией чисел?

– Нет, Славик, я алгебраист и, могу похвастаться, считаюсь неплохим специалистом в теории групп.

– Ты это серьёзно?

– Куда серьёзнее. По этой теме весной защитила кандидатскую.

– Какая же ты молодец, Танечка!

Танечка победно улыбнулась и наконец задала вопрос, самый ожидаемый Заломовым и самый для него неприятный:

– А как у тебя дела, Славик? чем ты занимаешься?

– Увы! Успехами похвастаться не могу. Почти всё время, что мы не виделись, я учился. Немного поработал в Институте генетики, а теперь вот пробую себя учителем в средней школе.

– Но почему же в школе? – с мало скрываемым разочарованием спросила Танечка.

– Ох, Татьяна, спроси что-нибудь полегче.

– Ладно, оставим это на потом, а сейчас давай выпьем.

Они снова выпили. Танечка заметно оживилась, и через некоторое время произошло чудо – перед Заломовым сидела та самая, так хорошо знакомая ему девушка – девушка его юношеской мечты.

– А ведь я, Таня, в десятом классе был в тебя влюблён, но был уверен, что ты любишь Юрку, – глядя в стол, проговорил Заломов.

– Ну, что ты? Конечно, Юрка был красивым и очень даже неглупым мальчиком, но он был обычным. Он был нормальным заземлённым мальчиком. Пожалуй, даже слишком нормальным… Ты же был иным. Ты был весь устремлён в какую-то другую жизнь – красивую, наполненную романтикой и страшно интересную… Видишь, какой я тогда была дурочкой.

Танечка замолчала, с сожалением вглядываясь в лицо Заломова.

– И вот теперь, я вижу, ты наконец прозрела.

Этим и завершился смотр их достижений за минувшие девять лет. Баланс был явно не в пользу Заломова.

Примерно через полчаса они уже стояли в холле гостиницы и молчали, глядя на сомкнутые дверцы лифта. Говорить было уже не о чём, их жизненные пути разошлись окончательно. Как сказано у Лермонтова: «Но в мире новом друг друга они не узнали». Наконец дверцы лифта плавно растворились. И тут Танечка решительно шагнула к своему школьному другу и прижалась к нему всем телом. Через мгновенье она мягко оттолкнула его и впрыгнула в кабину лифта.

Заломов медленно брёл в своё общежитие. Из его головы ещё не выветрились пары коньяка, простоявшего ради него лишних девять лет, но он не испытывал эйфории. Тоска и досада овладели его душой. Приходилось признать, что своим переходом в учителя он разочаровал ещё одну замечательную девушку. Заломову вдруг ужасно захотелось всё ей объяснить; сказать, что он не безнадёжен, что он чувствует в себе силы совершить что-то воистину великое, но сейчас ему просто необходимо сделать шажок в сторону, чтобы собраться с мыслями и отыскать для себя достойную цель. Он был уже готов вернуться в гостиницу, но властный внутренний голос остановил этот малодушный порыв: «Твоя досада вызвана обычным для мужчины чувством недооценённости. Не раскисай! Ты должен ждать и терпеть. К тому же никогда не совершай серьёзных действий, когда твой мозг находится под частичным контролем алкоголя». – «И всё-таки странно, – возразил Заломов своему второму Я, – что такая умная девушка когда-то избрала меня своим кумиром. Наверное, тогда, в десятом классе, что-то во мне было?» – «И это что-то она больше в тебе не видит, – съехидничал внутренний голос. – Вот так-то, старина. Что-то было – да сплыло. Куда-то шло – да всё и вышло».

Сильный порыв ветра отвлёк Заломова от грустных дум. Что-то жёсткое и холодное полоснуло по лицу. Он поднял глаза и в свете уличного фонаря увидел уже подзабытые летящие на чёрном фоне косые белые треки. И хотя первый снег в середине октября вполне соответствовал региональной климатической норме, у Заломова сжалось сердце. Он ничего не мог поделать с привычкой подпольного отдела своего сознания, упрямо видеть в приходе зимы нечто общее с окончательным и всеобъемлющим угасанием.